Тишина.

— Телефоны убрали. Начинаем.

Получаю свой вариант и вместо задания слушаю, о чём шепчутся сзади. Лена двигает ко мне черновик. Надо хоть номер записать, но пальцы мокрые, ручка скользит. Вытираю их о джинсы под столом.

В условии три строки. Я читаю их, возвращаюсь к первой, снова дохожу до конца. Ничего не остаётся.

Рядом Лена переворачивает лист, чтобы мне было видно её вариант. Я закрываю его ладонью.

— Не надо.

Она убирает. Понимаю, что обидела. Но списывать не буду. Хоть одну задачу сама.

Пишу фамилию. Потом формулу. Ошибаюсь в знаке и так сильно зачёркиваю, что рвётся бумага.

На перемене преподавательница задерживает меня.

— Виктория, у вас почти пустой лист.

Я стою перед столом. Лена ждёт возле двери.

— Можно сдать позже? — прошу, глядя на испорченный лист.

— Что случилось? — преподавательница откладывает ручку, и от её внимания мне ещё труднее говорить.

Нужно сказать. Всего несколько слов. Но за спиной ещё собирают вещи, и мне мерещится поднятый телефон.

— Я напишу вам. Лично.

Она смотрит внимательнее.

— Хорошо. Сегодня до вечера.

Не обещает поставить оценку, не начинает расспрашивать при всех. Я забираю сумку и выхожу, держась за этот маленький промежуток до вечера.

Лена говорит, что куратор ответила ей утром. Материалы получила, просит записать новые эпизоды. Данила назначен на девять.

На часах девять сорок.

— Пришёл? — вопрос вырывается раньше, чем успеваю себя остановить.

Имя во рту тёплое. Ненавижу, что спрашиваю.

— Не знаю, — Лена осторожно смотрит на меня.

Я киваю слишком быстро, словно и не хотела знать.

У доски объявлений стоит Кристина. Белое платье, аккуратно уложенные волосы. Вокруг неё три девушки. Одна сразу смотрит на мой стакан воды.

Я купила его в автомате, потому что во рту совсем сухо. Теперь жалею, что держу что-то в руках.

— Вика, — зовёт Кристина. — Ты сообщение Данилы читала?

Лена перестаёт идти.

— Нам некогда.

— Я не с тобой разговариваю.

Кристина делает шаг, перекрывая дорогу мне. Можно повернуть обратно. И я почти поворачиваю, но она произносит:

— Очень трогательно, как он теперь оправдывается. В понедельник спектакль закончил, в среду снова начал.

— Отойди.

— Ты серьёзно поверила, что он ради тебя будет со всеми ссориться?

Лена становится рядом.

— Пропусти её.

— Да пусть сама ответит. На видео такая послушная, а тут даже поговорить нельзя.

Люди притормаживают. Дверь аудитории за спиной открыта, но преподавательница уже вышла другим проходом. Где-то щёлкает крышка бутылки. Я слышу этот звук отчётливее слов.

«Послушная». Слово бьёт туда же, куда его «Вик». Туда, где тело ещё помнит, как слушалось.

— Ты рассылала? — спрашиваю.

Кристина на мгновение перестаёт улыбаться.

— А снимал кто? — она вскидывает подбородок.

— Я спросила, ты рассылала? — говорю, сдавив стакан до хруста.

— Все уже видели, Вика. Что ты теперь выясняешь?

Она тянется к стакану и касается края пальцем.

— Принесла ему? Он сегодня без прислуги?

Я отвожу руку. Вода выплёскивается на футболку.

Холод на груди. Ткань липнет к соскам. Кто-то смотрит. Я знаю, куда смотрят. Хочется закрыться руками и одновременно ударить всех.

Кто-то ахает нарочно громко. Кристина улыбается снова.

— Ну вот. Даже здесь скилл нулевой.

Я толкаю её свободной ладонью в плечо.

— Отойди от меня!

Она отступает, тут же возвращается и замахивается. Я поднимаю руку, удар приходится по предплечью. Хватаю её за запястье. Толкаю ещё раз, уже сильно.

Кристина спиной ударяется о доску. Под стеклом дрожат объявления.

— Не трогай меня, — говорю ей в лицо.

Сама всё ещё держу её. Вижу свои белые пальцы на чужой коже, но не сразу разжимаю.

— Вика. Отпусти, — говорит Лена.

Я отпускаю.

Вокруг вовсе не тишина. Кто-то смеётся, кто-то требует разойтись, девушка справа уже говорит в телефон: «Она на Кристину кинулась».

Начало опять останется за кадром.

— Ты больная, — шепчет Кристина. — Тебя вообще нельзя сюда пускать.

Лена встаёт между нами.

— Ты первая замахнулась. Я видела.

— А толкнула меня кто?

Мокрая футболка липнет к животу. Кулак все еще сжат, ногти впились в ладонь. Смотрю на Кристину, на ее разинутый рот. Еще раз. Прямо туда. Меня трясет от того, как сильно хочется. Разжимаю пальцы о бедро.

Ставлю стакан на подоконник. Промахиваюсь, Лена успевает подхватить.

— Пойдём.

В туалете я запираюсь в кабинке.

— Я здесь, — говорит она снаружи.

Отвечаю, что слышу. Прижимаю ладонь ко рту. Сначала не получается плакать, только рвано втягиваю воздух. Потом всё-таки получается, и остановиться уже невозможно.

В груди ломит. До костей, до сведенных плеч. Я скучаю по нему, сука.

Так хочется уткнуться в его футболку, что тошно. Приехал бы, обнял. Вслед за этой мыслью слышу его «обычная шлюха» и закрываю рот кулаком. Ещё бы позвонить ему самой.

Ночью ведь ждал моего ответа. И в больницу обещал поехать, если понадобится. Теперь тоже цепляюсь за обещанное, хоть утром он меня сам добивал. Почему у меня не получается его просто ненавидеть?

В кабинке холодно. Ладонь на животе сама. Не ниже. Обещаю. Думаю о его рте у ключицы и о том, как держал за затылок. Думаю и не трогаю. Не здесь. Не после ролика.

Но возвращаться к нему нельзя.

Не потому, что больно стоять одной в туалетной кабинке.

Лена стучит очень тихо.

— Куратор может принять нас сейчас.

— Не могу, — выдыхаю, прижимаясь лбом к дверце.

— Тогда напишем. Я рядом, — Лена говорит тише, почти шёпотом.

Выходя, вижу, что она держит мой пакет с мамиными вещами. Я даже не заметила, когда отдала.

Мы садимся на скамью возле лестницы. Лена набирает имена, время, место. Про толчок я прошу тоже написать. Она смотрит на меня, потом добавляет.

Я читаю перед отправкой. В тексте всё выглядит коротким. Несколько строк вместо утра, которое никак не заканчивается.

Мама звонит, когда мы идём на следующую пару.

— Викуль, ты сегодня приедешь?

У неё ещё слабый голос. Я останавливаюсь возле окна.

— Приеду. Вещи взяла.

— Не торопись. Учись спокойно.

— Угу.

Мама подробно рассказывает про соседку, а я копаюсь в сумке, лишь бы Лена не увидела лицо. Про голос спрашивает — отвечаю, что в коридоре шумят. Лучше бы про соседку дальше.

После звонка всё-таки захожу в аудиторию.

Парень занял наше место рюкзаком. Видит меня, даже не шевельнётся. Лена просит убрать. Вздыхает, сбрасывает на пол и задевает меня локтем, будто места мало, а я мешаю ему тут.

Я сажусь.

Следующие полтора часа записываю почти каждое слово. Механически, не понимая половины. Но в тетради остаётся текст. Завтра смогу прочитать. Это лучше пустого листа.

Один раз сзади включают знакомое «поцелуй». Преподаватель прерывает объяснение и требует выключить телефон. Я не оборачиваюсь. Лена записывает время на полях.

Голос из динамика бьёт между ног раньше, чем в уши. Свожу колени. Пишу формулу криво.

До конца занятий долго.

В столовую не идём, покупаем булочки и устраиваемся на лестнице. Кусок застревает во рту. Жую, смотрю в одну точку, пока Лена не забирает пакет. Заворачивает недоеденное и суёт мне в сумку.

Куратор отвечает перед последней парой: ждёт завтра утром, без остальных. В конце спрашивает, нужна ли мне помощь сейчас. Перечитываю вопрос. Не понимаю даже, о чём могу попросить.

Нужна. Только я не знаю, какую можно попросить.

Чтобы все забыли мой голос? Чтобы у Андрея в телефоне ничего не осталось? Чтобы я могла наклониться за упавшей ручкой и не ждать смешка?

Чтобы его рот снова был только моим — и чтобы я имела право этого хотеть. Этого просить нельзя.

Отвечаю, что приду. Про маму пишу отдельно: она после операции, пожалуйста, звоните мне. Следом добавляю сегодняшнюю съёмку, хотя уже сообщала про столько всего. Отправляю.