— Не ругайся с ней, — прошу.

— Я и не ругаюсь. Я не отдаю ей твою работу.

Закрываю глаза. Данила слышит разговор. Не отворачиваюсь, пусть слышит.

После звонка сохраняю сообщения в отдельную папку. Не перечитываю. Просто сохраняю, пока меня не вышвырнули из чата или не стёрли то, чего якобы никогда не было.

Данила стоит у окна.

— Записи из ванной нет, — произносит он.

— Ты вчера уже сказал.

— И из твоей комнаты.

— Зато из прихожей хватило.

Он отворачивается.

Я выливаю яйца на остывающую сковородку, снова включаю плиту. Ему ещё нужен завтрак. От этой мысли опять подкатывает тошнота, но плакать больше не хочется.

— Оставь, — говорит Данила. — Я отвезу.

Он выключает конфорку.

— Я могу сама.

— Можешь. Я предлагаю.

Смотрю на часы. С ним быстрее. Ненавижу, что даже сейчас приходится это считать.

— Тогда едем.

Заряжаю телефон в машине. Маме пишу: «Уже рядом». Стираю: ещё далеко. Заставлю волноваться. Отправляю: «Еду, скоро буду». Замираю.

Ответ приходит на светофоре.

«Не забудь поесть».

Отворачиваюсь к стеклу.

У больницы Данила паркуется и глушит двигатель.

— Дальше сама, — говорю, уже отстегнув ремень.

— Я подожду с тобой. — Он прячет ключи и смотрит на меня; я первая отвожу глаза.

На спор нет сил. Выхожу, он забирает с заднего сиденья бутылку воды и идёт следом. Не пытается взять меня под локоть. Хорошо. Сегодня любое прикосновение кажется требованием.

К маме меня пускают ненадолго. Она лежит с убранными волосами, маленькая среди белых подушек, и сразу замечает мои глаза.

— Не спала?

— Волновалась.

Это хотя бы правда.

Достаю расчёску, показываю, как будто привезла важную вещь. Мама улыбается.

— Спасибо, доченька.

Сажусь осторожно, держу её руку. Облизываю сухие губы. Страшно тебе, мам? Не спрашиваю. Если кивнет, ноги больше меня не удержат.

— Ты после операции поспишь, — говорю. — А я тут побуду.

— Не пропускай университет из-за меня.

— Сегодня воскресенье, мам.

— Точно. Я совсем запуталась.

Она гладит большим пальцем мои костяшки.

— Лена тебе помогает?

— Очень.

— Хорошая девочка.

Мамин снимок лежит в сумке. Смотрю, как она поправляет одеяло. Она не знает про мем. И не должна.

Пусть не знает хотя бы сегодня.

— А Зверевы? Всё нормально с занятиями?

— Сейчас есть время на больницу. Я договорилась.

Мама прикрывает глаза, устаёт даже от короткого разговора. Я поправляю край одеяла, хотя он лежит ровно.

— Ты мне кое-что расскажешь потом? — вдруг спрашивает мама.

Сердце проваливается.

— Что? — спрашиваю, едва шевеля губами.

— Почему от телефона вздрагиваешь. — Мама не отпускает мою руку.

Переворачиваю его экраном вниз. Поздно.

— Просто сегодня страшно.

Мама смотрит так, как смотрела в детстве, когда я пыталась спрятать разбитую коленку под длинной юбкой. Она не верила юбке. Но сначала давала мне самой заговорить.

— Ладно, — говорит наконец. — Потом.

Я наклоняюсь и прижимаюсь щекой к её ладони. Она тёплая. Хочется запомнить именно это, удержать в голове вместо всех картинок, которые лезут туда без спроса.

— Только ты не переживай за меня сейчас.

— Не получается, — шепчет мама и улыбается.

Когда за мной приходит медсестра, цепляюсь за мамину ладонь так крепко, что она открывает глаза.

— Викуль.

— Я люблю тебя.

— И я тебя. Иди. Потом увидимся.

Держусь за это «потом» весь коридор.

Данила ждёт у стены. Увидев меня, выпрямляется.

— Что сказали?

— Всё по плану.

Он кивает.

Сажусь напротив закрытой двери. Данила устраивается через стул, ставит между нами воду. На свободное место кладу сумку.

Я не разговариваю.

Первый час всё время проверяю телефон. Второй перестаю различать людей, выходящих из дверей. На третьем Данила приносит чай и завёрнутый в бумагу бутерброд.

— Тебя сейчас саму укладывать придётся.

— Поставь.

Он ставит. Я отламываю хлеб, жую без вкуса. Мама просила поесть. Пока могу сделать хотя бы это.

Телефон снова вибрирует.

В чате Данила написал: «Прекратите распространять. Семенова работает репетитором. Остальное выдумано».

Ниже Алекс отвечает: «Начальник ревнует».

Через минуту Алекс удаляет своё сообщение. Следом появляется ещё одно от другого человека. Потом смеющийся стикер. Оказывается, приказать заткнуться легче, чем заставить поверить в то, что сам неделю разрушал.

— Напиши, что запись прислал ты, — говорю.

Он поднимает глаза.

— Я пытаюсь это прекратить.

— А получается, будто они всё выдумали сами.

Данила держит телефон неподвижно. Я смотрю на дверь. Мне нельзя сейчас ждать ещё и его порядочности.

Новое сообщение появляется через несколько минут.

«Видео отправил я. У меня не было её разрешения. Удалите копии».

Читаю один раз.

— Этого мало, — говорю.

— Знаю.

Хотелось, чтобы сейчас съязвил, можно было бы ответить. Но он молчит. А видео у остальных всё равно осталось.

Читаю пометку Лены: обязательно спросит. Закрываю определение рукой, и ничего в голове не остаётся, ни одного слова. Мы же это проходили, кому-то объясняла сама. Открываю снова. Ну давай хоть начало.

Рядом лежит Данилин телефон. Он загорается, и я успеваю увидеть имя Макса.

Зверев сбрасывает вызов.

— Ответь, — говорю. — Вдруг ему смешно.

— Не начинай.

От этих двух слов внутри становится пусто.

— Я и не начинала.

Прячет телефон, заглядывает в конспект. Я прикрываю рукой подчёркнутые места, неудобно перед ним.

— Тебе завтра сдавать?

— Не тебе.

Закрываю файл совсем. Раньше спорила с ним над задачами, ручку отбирала. Теперь стыдно признаться, что не понимаю. Ему особенно.

Лена пишет: «Никаких новостей?» Отвечаю, что нет. Хоть ей можно ответить, и не надо объяснять, почему молчу.

Через четыре часа выходит врач.

Встаю так резко, что сумка падает. Данила поднимает её, пока я пытаюсь понять первые слова.

Операция закончилась. Прошла успешно. Мама в реанимации, состояние стабильное, ближайшее время за ней будут внимательно наблюдать. Про посещение скажут отдельно.

— Она живая?

Врач смотрит мне в лицо и повторяет спокойно:

— Да. Операция прошла успешно.

Я благодарю его слишком много раз. Провожаю глазами, сажусь, снова встаю. Надо позвонить Лене. Надо записать, что он сказал, пока всё не перепутала.

На экране расплываются буквы.

Данила приседает передо мной.

— Слышала?

Киваю.

— Я слышала.

Дрожь добирается до зубов. Не могу свести колени, они ходят ходуном. Плечи ломит, будто я сама тащила больницу все четыре часа.

Он держит бутылку, пока я откручиваю крышку. Пальцы не слушаются. Воду проливаю на джинсы, смеюсь каким-то сломанным смешком и тут же плачу.

— Не смотри на меня.

Данила поворачивает голову. Просто поворачивает и сидит рядом, пока я вытираю лицо рукавом.

Мама жива.

Вдыхаю. Воздух царапает горло, и я смеюсь сквозь слезы.

Записываю номер для вечернего звонка. Пора уходить, но застываю у выхода: вдруг сейчас понадоблюсь?

— Мы недалеко, — говорит Данила.

— Я знаю.

На улице обидно светло. Человек может четыре часа не понимать, как ему жить дальше, а снаружи всё это время продают кофе и ищут свободное место на парковке.

Возле машины Данила достаёт ключи, но дверь не открывает.

— Ты можешь уехать домой.

Смотрю на него, ожидая продолжения.

— Сегодня, — добавляет он.

— По договору пятница.

— Я помню.

— Тогда что ты сейчас предлагаешь?

Он проводит ладонью по лицу.

— Долга больше нет. Сто пятьдесят тысяч возвращать не нужно.

Сначала я ничего не чувствую. Как будто он заговорил на другом языке.

— За что?

Данила кривится.

— Обязательно за что-то?