Я говорю, что верну деньги. Не кивает.

— Сначала поправляйся. Потом будем решать.

Алекс появляется вместе с ним в другой день. Приносит пакет фруктов. Рассказывает, что все спрашивают, как я. Телефон у него всё время в ладони.

— Только не снимай, — говорю.

— Да кому ты нужен?

Он садится ближе к кровати, заводит разговор о преподавателе, который потерял ведомость. Макс отвечает. Я слушаю знакомые голоса и несколько минут почти успокаиваюсь.

Потом Алекс спрашивает:

— А с девчонками теперь как?

Макс перестаёт говорить.

— В смысле? — уточняю я.

Алекс переводит взгляд вниз, на одеяло, и усмехается.

— Ну, ты понял. Или ещё не проверяли?

Я чувствую, как жар поднимается к лицу. Смотрю на дверь. Она приоткрыта. За ней разговаривают две медсестры.

— Закрой рот, — говорит Макс.

— Да я спросил. Мы что, чужие?

Рвусь вперед, простреливает спину. Рука соскальзывает с поручня, я падаю обратно. Алекс увидел. Сука, успел увидеть. Прячу лицо, повернувшись к окну, сжимаю простыню. Ткань влажная под ладонью, а ноги под ней не двигаются.

— Всё, понял. Неудачно пошутил.

Я киваю на дверь.

Он забирает куртку. Пакет с фруктами оставляет, будто мы нормально попрощались.

Макс остаётся, приходится попросить и его. Он ничего плохого не сказал. Только видел, как я дёрнулся, чтобы встать, и рухнул обратно. Сейчас будет говорить со мной, а я помнить это.

На следующий день вижу фотографию своей палаты в беседе. Я на краю снимка, лицо обрезано. Подпись: «Зверь временно на парковке».

Пишу Алексу. Он отвечает, что это шутка. Что лица почти не видно. Что я раньше нормально реагировал.

У меня горят уши. «Лица не видно». Знакомо до тошноты, я сам так говорил.

Теперь требую удалить. Он удаляет. Через час снимок присылает другой знакомый с вопросом, правда ли всё настолько плохо.

Назавтра Макс ругается с Алексом прямо под моей дверью. Я слышу каждое слово. Потом прогоняю обоих. Макс оставляет зарядку и говорит, что завтра позвонит.

Звонит. Я не беру.

Кристина пишет: «Как ты, любимый?» Блокирую. Ни сил, ни желания объяснять, почему это слово мне противно.

Меня учат менять положение, просить помощи, не рваться вперёд со злости. Руки работают. Остальное требует времени, которого никому не хочу давать.

Когда впервые пересаживают в кресло, прошу закрыть дверь. Сотрудница закрывает. Я почему-то ожидал, что придётся спорить.

Мать поправляет плед у меня на коленях. Я отталкиваю её руку.

— Сам.

Она отступает. Я поправляю. Потом не могу дотянуться до упавшего телефона и всё равно зову её.

После хирургического отделения меня переводят на реабилитацию. Мать помогает передать в университет документы: пересдачи откладывают по состоянию здоровья. Домой возвращаюсь только через несколько недель. Отец организовал уход и занятия, перестроил комнату на первом этаже. Теперь ему снова удобно говорить, что без него я пропаду.

У входа новый пандус. Порог убрали. Я смотрю на светлую полосу пола, где раньше лежал другой паркет. Дом успел измениться, пока меня не было.

Кровать, поручни, свободный проход. Старый стол перенесли вниз. Книги стоят в чужом порядке, и это тоже бесит.

Первым делом отец велит поставить в комнате камеру.

— Для безопасности. Чтобы персонал видел, когда тебе нужна помощь.

Я смотрю на маленькую коробку в руках монтажника.

— Нет.

— Данила, не начинай.

— Здесь меня переодевают, — отвечаю, чувствуя, как горят уши.

— Никому не интересны твои капризы.

Голос сам становится громче. Я требую убрать коробку. Отец смотрит мимо меня, прямо на монтажника, и начинает объяснять, где удобнее повесить камеру.

Мать встаёт перед ним.

— Он сказал нет.

Они спорят в дверях. Я сижу посреди комнаты и не могу даже уйти подальше: проход занят. В конце концов монтажник уносит камеру. Договариваются о кнопке вызова. Будет рядом.

Коробку унесли, а меня все еще трясет. Руки скользят по ободам. Смотрю на угол, жду, что монтажник сейчас вернется.

В коридоре нашего дома тоже висела камера. Я смотрел, куда идёт Вика, сколько стоит у двери, когда выходит. Мне казалось, я имею право, потому что это мой дом.

Теперь отец решает, можно ли снимать меня. Челюсти сводит.

Вечером прошу мать стучать. Она спрашивает, даже когда несёт лекарства?

— Всегда, — отвечаю, с трудом поднимая на неё глаза.

На следующий день стучит. Я долго не отвечаю, проверяю, войдёт ли без разрешения. Не входит. Наконец говорю: можно. Сам слышу, насколько устало получилось.

Специалист приходит утром. Объясняет, что сейчас мы работаем не только ради возможности ходить. Нужно учиться делать больше самостоятельно.

— А ходить я буду?

Он не обещает.

— Тогда зачем всё это?

— Чтобы вам было легче жить каждый день.

Я отворачиваюсь. Сегодня мне не хочется учиться так жить.

На следующий день делаю часть упражнений. Потом два дня отказываюсь. Кричу на человека, который помогает мне пересесть, за то, что он спросил разрешения второй раз.

— Вы торопитесь или отменяем? — спокойно спрашивает он.

Его спокойствие бесит. Моя злость тоже.

Однажды слышу, как отец обсуждает меня по телефону. Говорит, что я восстанавливаюсь, врачи довольны, скоро всё будет хорошо. Потом входит и спрашивает, почему я опять отказался от занятия.

— Ты же сказал, врачи довольны.

Он останавливается у стола.

— Людям необязательно знать всё.

— А мне?

— Тебе нужно перестать себя жалеть.

Отец переступает возле кровати, с пятки на носок, на другую ногу. Стоит себе, не замечает, что делает. Отвожу глаза, а всё равно перед ними его ботинки. Сел бы уже, не могу так разговаривать.

— Закрой дверь с той стороны.

Он уходит, хлопнув. Я вздрагиваю. Потом несколько минут пытаюсь разжать руки. Следующее занятие снова пропускаю, хотя специалист пришёл вовремя.

Ночью глаз не сомкну, днём засыпаю даже за едой. Не будили бы вообще. Сначала думаю: устал, бывает. Потом доходит, что я сейчас пожелал, и до утра уже страшно. Кто-нибудь бы зашёл, посидел рядом.

Говорю об этом врачу, когда он спрашивает прямо. Сначала пытаюсь отшутиться. Потом не получается.

Меняется расписание посещений. Приходит психиатр, обсуждает со мной помощь. Я раздражаюсь, отвечаю односложно. Всё равно жду следующего разговора, хотя матери говорю, что он бесполезен.

Макс пишет, спрашивает по учёбе. Ищет повод. Отвечаю не всегда.

Вики среди сообщений нет.

Она знает про кнопку, которой зову помочь? Или увидит впервые, здесь? Воображаю, как при Вике нажимаю, и ворот мешает дышать. Стягиваю его. Окно открыто, откуда такая духота-то взялась.

Мать однажды садится напротив без подноса. Я замечаю это раньше, чем её лицо.

— Хочу позвонить Виктории.

— Нет.

— У меня остался её номер, — мать поправляет неподвижную складку юбки.

— Я сказал нет, блядь.

Она сжимает ладони.

— Ты всё время ждёшь телефон.

— И что? Приведёшь её посмотреть, как хорошо вы меня устроили?

— Я хочу попросить её приехать, — повторяет она, сжав рот.

Мать опускает глаза. Я понимаю, что попал.

— Она мне ничего не должна, — говорю. — Слышишь?

— Слышу.

— И за деньги тоже.

— Я попрошу о встрече. Она может отказаться.

За окном мокрые листья возле колеса садовой тележки. Смотрю в землю. Сверху было легче.

— А если согласится? Мам…что я ей скажу, черт подери?

Мать не отвечает сразу.

— Тогда скажешь ей сам, готов ли говорить.

Хочу запретить ещё раз. Вместо этого спрашиваю, который час.

Она уходит. Я слушаю шаги в коридоре, жду, заговорит ли по телефону.

На тумбе лежит расчёска. Беру её, потом кладу обратно. Зубцы расчески стучат о тумбу. Перехватываю ручку, стискиваю. Хоть причесаться, блядь. Не встретить ее таким.

Через минуту беру снова.