Лена забирает мой лист, складывает вместе со своими.

— Пойдем. Мы сдали.

В коридоре я останавливаюсь у питьевого фонтанчика. Вода бьет слишком высоко, попадает на блузку. Лена прикрывает меня собой, пока я промокаю мокрое пятно салфеткой. Обе молчим. Кажется, еще одна мелочь, и я сяду прямо на пол.

Мокрое пятно на груди. Думаю, как он посмотрел бы. Злюсь, что думаю.

После занятий куратор показывает мне распечатку удаленного снимка. На ней адрес обведен ручкой. Я узнаю свой почерк в примечании к договору и отвожу глаза.

— Алекс утверждает, что не заметил документы. Зверев говорит, что попросил удалить, как только вы сообщили.

— Попросил. Через несколько часов после публикации.

— Поняла. Первую публикацию тоже оставьте у себя.

Рассказываю про фотографию матери. Краснею на слове «отобрал». Куратор обещает поговорить с Данилой. Но до завтра он успеет придумать что-нибудь ещё.

На выходе звонит Елена Петровна. Я отхожу к окну.

Она получила расчеты, говорила с преподавателем. Проект принят с замечаниями. Это хороший результат после двух занятий.

— Я завтра переведу еще пятьдесят тысяч в счет оплаты, — говорит она. — Остальное пока обещать не могу. Мне нужно понимать, что он не бросит на середине.

Я благодарю. Слишком быстро, будто она может передумать.

— И еще… Данила вчера привел друзей. Часть занятия ушла на них. А потом фотография моих документов оказалась в интернете.

Повисает тишина.

— Какая фотография?

Объясняю. Сначала путаюсь, потом говорю все: чай, насмешки, телефон, адрес. Про утро у библиотеки слова застревают в горле.

Не говорю про «поцелуй меня». Не говорю, что хотела.

— Пришлите мне это, — просит она уже другим голосом. — Я разберусь. Сегодня вы работаете по расписанию. Никаких гостей быть не должно.

После звонка отправляю снимок. Сижу на подоконнике, пока в коридоре не гаснет половина света. Мне впервые за день удается глубоко вдохнуть.

Отправляю реквизиты. Пятьдесят тысяч. В уме прибавляю, вычитаю, снова прибавляю. До операции все еще не хватает.

Еще вчера мне казалось, что рассказать ей невозможно. Придется произнести вслух, как стояла с подносом, как они смеялись, как я осталась. Оказалось, можно говорить коротко. Не объяснять каждую свою слабость. Просто сообщить, что произошло.

Открываю чат с Данилой. Хочу потребовать фотографию. Набираю: «Верни сегодня снимок мамы». Отправляю, пока не передумала.

Он читает. Ответа нет. Смотрю на время. До автобуса двенадцать минут. Успею купить воды и пройти пешком. На улице ветер, я застегиваю пальто до горла. Прохожие не знают моей фамилии. Вот бы так остаться. Можно идти с опущенной головой, не гадая, чей смех раздается за спиной. Можно просто успеть на свой автобус.

Юбка липнет к коленям от ветра. Думаю о четырёх часах. О его рте. О том, что снова войду в дом, где он может попросить ещё раз.

У Зверевых открывает Данила.

— Маме позвонила?

— Она сама позвонила.

— Удобно получилось.

За его плечом слышен смех. Я останавливаюсь.

Он в футболке. Руки голые. Смотрю на костяшки раньше, чем на лицо. Потом заставляю смотреть в глаза.

— Она сказала, гостей не будет.

— А они уже были здесь, когда она позвонила. Мне выгнать людей?

— Да.

Он смотрит на меня с неприятным интересом.

Взгляд скользит по блузке, по юбке. Я чувствую его кожей. Соски снова отзываются. Стыдно стоять в дверях при чужом смехе и знать, что тело его ждёт.

— Проходи. Фотографию забрать хочешь?

В гостиной Макс, Алекс и трое парней. Одного узнаю со вчерашнего вечера. Остальные поворачиваются ко мне сразу, как по команде.

— Пицца на кухне, — говорит Данила. — Принеси, и начнем.

— Принеси сам.

Макс присвистывает. Данила достает фотографию, ставит на каминную полку. Рядом горит толстая свеча. Пламя колышется, когда он убирает руку.

— Не урони, — говорит он. — Тут сквозняк.

Под ложечкой проваливается. Дергаюсь к полке, упираюсь в грудь Данилы. Он даже не шелохнулся.

Под ладонью сердце. Жаркое, частое. На секунду забываю про снимок. Помню только, какая у него грудь твёрдая и как пахнет с близка. Отдёргиваюсь, будто обожглась.

— Сначала пиццу.

— Ты больной.

Улыбка пропадает.

— А ты охуела, смотрю.

На кухне открываю коробку. Пицца уже нарезана, нужно только перенести на доску. Беру прихватки, хотя дерево едва теплое. Мне необходимо занять руки, чтобы не вернуться и не ударить его.

И чтобы не вернуться и не прижаться снова.

Когда ставлю еду на стол, незнакомый парень отодвигается, освобождая место возле себя.

— Сюда садись, — парень хлопает по месту рядом с собой.

— Постою. — Я отступаю, не выпуская доску.

— Данила, можно твою помощницу одолжить? — он поворачивается к Звереву, уже смеясь.

Он тянется к моей руке. Я отступаю, задеваю стол коленом. Банка газировки качается, Макс ловит ее.

— Андрей, руки убрал, блядь, — отрезает Данила.

— Что ты сразу? Просто поговорить.

— Я сказал, убрал.

В комнате тихо. Андрей убирает руку, раздраженно усмехается.

— Понял. Твое не трогаем.

Данила ничего не отвечает. Я смотрю на него, жду хотя бы этого ответа. Он берет кусок пиццы и садится в кресло.

«Твоё». Слово садится ниже живота. Мерзко. Тепло. Хочу, чтобы он сказал это вслух мне, не им. Хочу ударить его за то, что промолчал.

— Семенова, сюда.

— Фотографию.

— Сядь сначала.

Указывает на ковер рядом с креслом. Несколько секунд я даже не могу поверить, что правильно поняла.

Ковер у его ног. Если сяду — все увидят, как юбка задерётся на коленях. Если сяду — он будет смотреть сверху. В горле ком. Между бёдер всё равно тянет. От стыда и от него сразу.

— Нет.

— Тогда стой. Мне все равно.

Он берет со стола мою папку, которую я положила у края. Открывает, пролистывает. Внутри подготовленные задачи на сегодня, расписанные по шагам. Я вчера дописывала их после полуночи.

— Раз заниматься не хочешь…

Переворачивает папку. Листы рассыпаются по ковру.

Бросаюсь за листами, юбка натягивается на коленях. Тяну страницу из-под ботинка. Подошва прижимает крепче. Поднимаю глаза. Парень ухмыляется, потом отпускает.

На коленях, перед ними. Ткань натянута. Чувствую взгляды на бёдрах. Хочется закрыться руками. Поднимаю лист и знаю, что Данила смотрит туда же.

— Смотри, сама устроилась, — замечает Макс.

Смех короткий, довольный. Я собираю листы по номерам. На третьем черная полоса от подошвы. Когда поднимаюсь, Данила держит передо мной фотографию. Уже забрал с полки. Я даже не заметила.

— За старание.

Протягиваю руку. Он отдергивает свою.

— А спасибо?

— Спасибо. Отдай, — прошу, сжав руку в воздухе.

— Не так, — он кривит рот, и у меня холодеет затылок.

Он поворачивает кисть костяшками вверх. В другой руке зажат снимок. Я смотрю на его пальцы и понимаю, чего он ждет, раньше, чем произносит.

— Поцелуй. И скажи, что благодарна за работу.

Мне кажется, кто-то сейчас рассмеется иначе. Скажет ему, что хватит. В комнате шестеро парней, и хоть одному должно стать неловко.

Алекс перестает жевать. Отводит глаза. Но не говорит ничего.

— Данила, пожалуйста.

— Что, трудно поблагодарить?

Мама смеется на маленьком снимке. Ветер взъерошил ей волосы. Сегодня утром она положила мне яблоко, которое до сих пор лежит в сумке.

Нагибаюсь. Шею сводит, зубы стукают друг о друга. Касаюсь губами костяшек, и пальцы Данилы дергаются. Отпрядываю, едва удержавшись на ногах.

Кожа солёная, тёплая. Запах его рук. Губы горят в одной точке. В животе обрыв — стыд и что-то ещё, от чего хочется провалиться. Он дёрнулся. Значит, тоже почувствовал. Это не делает легче. Делает хуже: теперь я знаю, что его тело ответило на мой рот.

— Спасибо за работу.

Воздуха хватает на шепот. Нижнюю губу саднит: прокусила изнутри. Только бы не заставил повторить.