«На фотографии мой адрес. Там живет мама. Удали».

Он читает сразу.

«Я не выкладывал».

От злости перестаю попадать по буквам.

«Снимали у тебя. Твои друзья».

Несколько минут ничего не происходит. Потом фотография исчезает. Вместо нее появляется такая же, только край стола обрезан.

Данила пишет: «Все».

Смотрю на это короткое слово. Ему хватило одного сообщения, чтобы убрать адрес. Вчера он мог так же убрать все остальное.

Одно «Все» — и под рёбрами глупый тёплый удар. Ненавижу, что даже злость на него включает тело.

На мамин кашель выхожу в коридор. За дверью скрипит кровать, потом тихо. Берусь за ручку, но не открываю: только разбудила бы. Стою ещё немного и слушаю.

Администратор прочитал и не ответил. Зато под фотографией новые комментарии: кому-то не хватило обрезанной части. Сохраняю и это. На кухне заряжается мамин телефон. Открываю настройки, нахожу запрет незнакомых звонков и держу палец над переключателем. Из клиники ведь тоже звонят с разных номеров. Возвращаю всё как было.

Кладу телефон. В тёмном стекле отражаются мамины тапочки под столом. До этого вечера хотя бы здесь не было чужого смеха.

Теперь даже дверь не помогает.

Прошу соседку утром заглянуть к маме. Она обещает суп. Спасибо. Про университет рассказать не получается: стираю начатое сообщение.

До утра дремлю у себя с телефоном в руке.

Во сне его рот близко, как в пустой аудитории. Просыпаюсь с горячим лицом и сухими губами. Стыдно даже в темноте.

В четверг надеваю темную юбку до колен и белую блузку. Вчера Данила велел выглядеть прилично. Я долго стою перед зеркалом, пытаясь понять, сама ли выбрала эту одежду. Потом переодеваться уже некогда.

Блузка тонкая. Если будет смотреть — увидит. Знаю и не меняю. Застёгиваю пуговицу у горла до упора. Пульс бьётся в пальцах.

Мама замечает синяки под глазами.

— Опять ночью училась? — мама тревожно всматривается в моё лицо.

— Да, — отвечаю, опуская голову к сумке.

Она кладет мне в сумку яблоко. Руки у нее тонкие, ногти неровно подстрижены. Раньше мама каждое воскресенье делала маникюр под какой-нибудь старый фильм. Теперь ей трудно долго сидеть, наклонившись.

В автобусе приходит ответ куратора: «Сохраните исходную публикацию. Сегодня зайдите после занятий».

Следом сообщение Данилы: «Перед первой парой. У библиотеки».

Я пишу: «Что тебе нужно?»

«Поговорить про твою жалобу».

От его имени снова тепло в груди. Злость сверху. Тело не выбирает очередь.

Он ждет возле ячеек для сумок. Здесь тихо, за стеклом библиотекарша расставляет журналы. Мне становится немного легче: хоть кто-то рядом.

Смотрю на руки раньше лица. Потом на рот. Потом заставляю поднять глаза. Джинсы сидят низко. Не смотрю туда. Смотрю.

— Адреса больше нет, — говорит Данила вместо приветствия.

— А у тех, кто сохранил? — спрашиваю; от бессонной ночи голос хриплый.

— Да кому он нахер сдался? — Данила раздражённо отмахивается.

Я показываю ночной комментарий про дорогу от университета. Он читает, поджимает губы.

— Это шутка.

— Пусть пошутят про твой дом.

Он убирает мою руку с телефоном. Не сильно. Так, словно я мешаю ему пройти.

Кожа к коже. Коротко. Жар от запястья вверх. Отдёргиваю слишком поздно: он уже почувствовал, как я вздрогнула.

— Куратор вчера устроила нам разбор. Сегодня опять пойдешь?

— Пойду.

— Упрямая.

Достаю две книги, которые собиралась сегодня вернуть. Из одной выглядывает наша с мамой фотография. Море, два года назад. Засунула вместо закладки и забыла. Теперь вытаскиваю, пока не загнулся край.

Снимок скользит на пол. Данила поднимает раньше меня.

— Отдай.

Он держит снимок. Мама там прикрывается от солнца рукой, смеётся, ветер надувает рукав. Я рядом, загорелая, навалилась ей на плечо. Тогда можно было так обнимать её, не спрашивая, не больно ли.

— Ольга Викторовна почти не изменилась.

— Сейчас изменилась. Отдай, пожалуйста.

Он поднимает глаза.

— А мне что?

Не понимаю. Протягиваю ладонь увереннее.

— Это моя фотография, — повторяю, уже не скрывая дрожь.

— Вижу, — он усмехается, отводя руку от моей ладони.

Он держит ее за угол. Мне страшно дернуть: надорвется. От этого простого страха становится стыдно. Взрослая, двадцать лет, стою и прошу вернуть бумажку.

— Поцелуй меня, — говорит Данила.

Я втягиваю воздух и давлюсь им. Библиотекарша переворачивает страницу, шелест режет по ушам. Данила ждет. Большим пальцем поглаживает край снимка, а смотрит мне в рот.

Жар бьет в лицо, под блузкой мгновенно мокнет спина. Он заметил. Запомнил, как я обернулась. Хочется содрать с себя его довольный взгляд.

Между ног тепло без спроса. Колени слабеют. Смотрю на его рот и вспоминаю, как вчера на кухне губы оказались в трёх сантиметрах. Губы сами чуть приоткрываются. Ненавижу их за это.

Под тонкой блузкой соски твердеют от взгляда, не от холода библиотеки. Если наклонится — почувствует. Если поцелует — не знаю, оттолкну ли сразу.

— Не делай этого.

— Чего?

Он наклоняется ближе. Я вижу маленький шрам над бровью, помню, как он появился. Данила держит фотографию возле моего плеча. Тянусь к ней, оказываюсь почти вплотную, и он резко отстраняется.

Его дыхание касается щеки. Пахнет жвачкой и им. Живот сжимается сладко и мерзко сразу. Ещё секунда — и я бы коснулась его рта сама. Он отступает раньше, чем я успеваю себя остановить.

— Передумал. Не заслужила.

Прячет снимок в нагрудный карман.

— Я не собиралась тебя целовать.

Вру. Тело собиралось. Спина мокрая, во рту сухо, пульс бьёт в горле.

Он улыбается. Со стороны все выглядело так, как ему нужно.

— В четыре, Семенова.

Проходит мимо библиотекарши, придерживает ей дверь. Она благодарит. Я стою с двумя книгами в руках и не могу произнести ни слова.

На первой паре Лена подсовывает мне половину булочки.

— Попробуй хоть кусочек, — просит Лена, прижав локтем шуршащий пакет.

— Не лезет, — шепчу, но беру булочку: её растерянный взгляд трудно выдержать.

Отламываю кусочек. Во рту сухо, проглотить удается только с водой. Рассказываю про фотографию, тихо, пока преподаватель подключает проектор.

Не рассказываю, что хотела наклониться. Что до сих пор чувствую его взгляд на губах.

— После пары заберём, — Лена тянется к телефону, сердито сдвинув брови.

— Он ушёл. И не потому не отдаёт, что забыл. — Я придерживаю её руку. От этих слов становится ещё стыднее.

Она замолкает. Потом придвигается ближе, прижимается плечом к моему. Я чуть не плачу от этого неловкого, осторожного движения.

На семинаре мы с Леной отвечаем вдвоем. Она переключает слайды, я объясняю расчет. Первые две минуты все идет нормально. Потом в заднем ряду звякает ложка о стакан.

Я сбиваюсь на середине числа.

Снова звенят монеты. Смотрю на формулу, не оборачиваясь. Затылок горит. Знаю каждую букву, а объяснить не могу.

Колени дрожат. Под юбкой холодно и слишком голо после библиотеки, будто все видят, что он смотрел мне в рот.

— Продолжайте, Семенова, — говорит преподаватель.

Лена касается моего локтя.

— Дисперсия, — подсказывает едва слышно.

Я повторяю за ней. В заднем ряду кто-то шепчет: «Сахар не положили».

— Кто сейчас разговаривал? — преподаватель встает.

Тишина. Он проходит к последним столам. Я опускаю взгляд на свои записи. Хочется дождаться звонка, выйти и никогда больше не стоять перед ними.

— Виктория, продолжайте. Я слушаю.

На этот раз дочитываю объяснение с листа. Плохо, деревянно, почти не отрывая глаз. Вопрос о методе задают обычный, но я слышу подвох даже в нем. Отвечаю резко и тут же извиняюсь.

После пары преподаватель задерживает нас.

— Расчет хороший. За него оценку и получите. Но материал вы знаете лучше, чем сегодня рассказали.

Киваю. Он говорит без упрека, а мне все равно хочется оправдаться. Рассказать, что раньше я могла отвечать. Что у меня не всегда трясутся руки.