Мама сжимает моё запястье. Пальцы слабые и всё равно держат.

— Я здесь. Уже едут.

Повторяю это ещё раз. Других слов нет, хотя во рту их полно.

Открываю медикам. На площадку выходит соседка, спрашивает, что случилось, но я уже бегу за документами. В кухонном ящике не могу найти папку и вываливаю всё на стол. Вот же она. Сверху лежала, прямо перед глазами.

На носилках мама пытается прикрыть колени рубашкой. Поправляю за неё: пальцы у неё совсем не слушаются. Только тогда замечаю, как трясутся мои собственные руки, и прячу их за спину.

— Я с вами, — говорю врачу.

Надеваю пальто поверх домашней футболки.

Под пальто голая кожа. Холод подъезда. Не думаю ни про кого. Только про её лицо.

В приемном отделении маму увозят за двери. Меня оставляют с ее сумкой и вопросами, на которые я отвечаю автоматически. Дата рождения. Адрес. Телефон родственника.

Пишу свой.

Другой номер не вспоминается.

Лена звонит, когда я сижу возле автомата с кофе. Сначала не понимаю, почему она спрашивает, где я. Потом вспоминаю: пятница, остановка, мы договорились идти вместе.

— Маму увезли.

Лена больше ничего не спрашивает про университет.

— В какую больницу?

Называю. Через сорок минут она приходит с водой и пакетом из пекарни. Садится рядом, забирает у меня мамину сумку. Только замечаю, что все это время держала ее на весу.

Плечи ломит. Челюсть сведена. Если расслаблю зубы — завыю.

Врач выходит ближе к девяти.

Маму стабилизировали. Она под наблюдением, сейчас к ней нельзя. Он спрашивает, где мы планировали операцию, просматривает принесенное заключение.

— Откладывать дальше нежелательно. Нужно согласовать сроки с хирургами, пока состояние позволяет готовить ее к вмешательству.

— У нас было две недели.

— После сегодняшнего приступа рассчитывать на прежний срок нельзя.

Цепляюсь за его спокойствие.

— Она сейчас не умирает?

Врач смотрит на меня внимательнее.

— Сейчас мы ей помогаем. Состояние серьезное. Если изменится, вам сообщат.

Киваю, а шея не держит голову. Вцепляюсь в край сиденья. Скажите, что выживет. Ну скажите же, пожалуйста.

Звоню в клинику, где мы уже обсуждали операцию. Координатор просит прислать новое заключение. Хирург сможет оценить документы сегодня; если подтвердит возможность перевода, место найдут на ближайшие дни. В счете по нашему договору все те же двести тысяч.

Пока я записываю адрес почты, приходит перевод от Елены Петровны. Пятьдесят тысяч. Как обещала.

Проверяю перевод. Пересчитываю остаток. Первый аванс ушел на обследования и долги. От него осталось чуть больше денег на продукты. Для оплаты счета не хватает ста пятидесяти тысяч.

Лена берет листок с моими подсчетами.

— Я могу десять. Сейчас переведу.

— Подожди. Сначала поговорю с Еленой Петровной.

Рассказываю без вступления. Приступ, больница, операция раньше срока. Прошу оставшуюся оплату вперед или в долг. Обещаю отработать, вернуть, написать любую расписку.

Елена Петровна молчит, пока я не выдыхаюсь.

— Вика, половину всей суммы вы уже получили авансом. Остальное я смогу выплатить после пересдач. Давать еще деньги под обещание я не готова.

— Я не прошу подарить.

— Я понимаю. Но мы договаривались о работе.

Объявление о посадке заглушает её голос. Переспрашиваю. Они с мужем улетают на неделю, просит писать про маму. Если нужен другой врач, даст контакты. Благодарю, хотя сейчас даже фамилию не запомнила бы.

— Спасибо, — выдавливаю. Губы еще шевелятся, когда в трубке уже гудки. Прижимаю к ним кулак, чтобы не завыть.

Обзваниваю тех, кому ещё могу: мамину коллегу, тётю, мать бывшего ученика. Обещают кто сколько может и называют дни, как будто дни сами превращаются в деньги. Пишу суммы на обороте счёта, путаю цифры, зачёркиваю, пишу снова коряво.

Ни одна из этих сумм не успевает стать нужной.

Лена возвращается с телефоном. Её мама нашла другую клинику: документы посмотрят, возможно, выйдет дешевле. Срок пока не говорят.

— Давай отправим везде, — говорит Лена.

Пересылаю заключение и не могу на неё смотреть. Получается, я торгуюсь за мамину операцию. Ищу, где подешевле, как за холодильник. Лена видит, что я отворачиваюсь, и наклоняется ближе.

В горле стоит ком, который не проглотить и не сплюнуть. Ладони мокрые, оставляют пятна на краю счёта. Под рёбрами пусто так, что вдох приходится брать маленький, иначе больно. На этом пластиковом стуле хочется сложиться и стать меньше, чем я есть.

— Ты ищешь помощь. Это нормально.

Хочется огрызнуться, чтобы не жалела. Вместо этого спрашиваю, не нужно ли ей на пары.

— Уже предупредила, — отвечает Лена и не выпускает мою руку.

— Из-за меня пропускаешь.

Пытаюсь улыбнуться — губы деревянные, улыбка не выходит.

— Я сама решила. — Она сжимает пальцы крепче, до тепла.

Открывает пакет. Булочка помялась, сахар осыпался на дно и липнет к пальцам. Делим пополам. Я ем маленькими кусочками и запиваю водой, потому что иначе Лена будет сидеть и смотреть, проглотила ли я хоть что-то.

Пациентка ругает мужа за забытые очки. Отворачиваюсь. Вот бы мама тоже сейчас ругалась на меня из-за ерунды.

Мамина коллега предлагает пять тысяч. Благодарю, прошу пока не переводить. Лена чертит две колонки: обещано, получено. Иначе уже путаюсь в чужих долгах.

Лена уходит на час за моими вещами. Соседка откроет ей квартиру запасным ключом. Я остаюсь ждать врача и отвечаю на сообщение куратора: сегодня меня не будет, мама в больнице.

Прикрепляю справку, которую выдали в приемном отделении.

Почти сразу приходит сообщение от Макса: «Теперь прогулы официальные?»

Не сразу разбираю, что написал Макс. Тру глаза, становится больнее. Откуда они узнали? Сейчас мне нечем на это отвечать.

Сохраняю сообщение, убираю телефон.

К маме пускают ненадолго. Она лежит с закрытыми глазами, но открывает их, когда я касаюсь руки.

— На занятия не пошла?

— Мам, перестань.

Она пытается улыбнуться. Я поправляю одеяло, хотя оно лежит ровно.

— Деньги пришли. Часть уже есть.

Не говорю, сколько. Она смотрит на меня дольше, чем мне хочется.

— Викуль, только не делай глупостей.

— Каких?

— Ты меня поняла.

Обещаю прийти вечером и целую её в лоб. До коридора дотягиваю нормально, а там принимаюсь застёгивать куртку и застреваю. Молния выскакивает, ноготь царапает палец. Блядь, ну не сейчас. Тяну ещё раз, сквозь слёзы.

В начале пятого звонит Данила.

Имя на экране бьёт отдельно от всего, что сейчас в этой больнице. Вчера были его костяшки и его рот. Сегодня мама на капельнице. Эти две вещи не должны стоять рядом в одной голове, а стоят.

— Ты где?

— В больнице.

Пауза.

— Что случилось?

Рассказываю коротко. Слышно, как он закрывает дверь. Смех на заднем плане исчезает.

— Мать же перевела тебе деньги.

— Пятьдесят. Нужно еще сто пятьдесят.

— А остальные? — он хмурится, и мне хочется швырнуть ему счёт.

— Потрачены. Не на сумку, Данила. На обследования, лекарства. Я могу показать.

Он молчит. Я прижимаю телефон сильнее.

Голос низкий, близко к уху, будто он стоит за плечом, а не в трубке. Даже здесь тело отмечает тембр раньше, чем я успеваю разозлиться. От этой отметки тошнит.

— Дай в долг. У меня останется оплата за занятия. Отдам ее тебе, остальное заработаю.

— Когда? — перебивает он с раздражением.

— Не знаю. Но отдам. — Я прижимаю ладонь к холодному подоконнику.

— Все так говорят, — хмыкает Данила; у меня стискивается горло.

Я закрываю глаза. На подоконнике возле меня стоит забытый стакан. По внутренней стенке ползет кофейная капля.

— Тогда скажи нет. Только не начинай сейчас.

— Приезжай. Поговорим.

— Ты можешь дать? — спрашиваю, боясь, что уже отключился.

— Могу, — отвечает он после паузы, почти небрежно.

Он отключается прежде, чем я успеваю спросить об условиях.