Нахожу Лену, переодеваюсь в туалете. Она привезла джинсы, свитер и зарядку. Объясняю, куда еду. Лена смотрит на меня так, что хочется спрятать телефон.

В зеркале туалета опухшие глаза, искусанные губы. Вчера эти губы касались его руки. Сегодня еду просить деньги. Лицо горит.

— После вчерашнего? — Лена отступает от меня на шаг.

— Он может дать деньги. — Я не могу на неё смотреть.

— За что? — Лена понижает голос, и я только качаю головой.

Она берет меня за локоть.

— Узнай сначала. Ничего не обещай, пока не услышишь все.

Киваю. Слишком старательно. Лена хмурится.

У Зверевых тихо. В прихожей стоит чемодан, который, видимо, решили не брать. Данила открывает сам. Смотрит на мое лицо, на пакет с домашней одеждой.

— Ты спала вообще? — он хмурится, придерживая дверь.

Смотрит слишком внимательно — не на пакет, на рот и на шею. Такой же взгляд был вчера у библиотеки. Хочется поднять воротник и закрыться. Проходя, задеваю его плечом: после больничного холода чужое тепло бьёт слишком сильно, и я делаю вид, что этого не заметила.

В гостиной На каминной полке нет свечи. Зато кресло стоит на том же месте. Я выбираю стул подальше.

Кладу перед ним счет и заключение.

Он читает долго. Я слежу за пальцем, которым он ведет по строчкам. Вчера целовала эти костяшки. Сегодня опять прошу.

Губы сами вспоминают соль его кожи, хотя я смотрю только на бумагу. Свожу колени под стулом и злюсь на себя: в этой комнате тело включает память раньше, чем голова успевает сказать «не сейчас».

— Сколько точно не хватает?

— Сто пятьдесят. Лена предложила десять, еще можно собрать…

— Я спросил точную сумму. — Данила обрывает меня взмахом руки.

— Сто пятьдесят.

Он возвращает документы, но счет оставляет.

— Дам. На условии.

Жду.

— Переезжаешь сюда на неделю.

Смотрю на него, не сразу понимая.

— Зачем? — у меня пересыхает во рту.

Во рту сухо. В животе тепло и страх вместе. «Здесь» значит его дом, его коридор, его дверь рядом. Значит ночь, в которую он может постучать. Значит я буду слышать, как он дышит за стеной.

— Будешь рядом. Занятия, поручения. Всё, что скажу. — Он откидывается в кресле, не сводя с меня глаз.

Взгляд тяжёлый, низкий. Скользит по свитеру. Я знаю этот взгляд. Знаю, чем он кончается у меня в голове. Сжимаю край стула.

— Занятия и так каждый день.

— Значит, тебе несложно.

Он говорит так, будто предлагает сократить дорогу. Даже пожимает плечом.

— Мать с отцом уехали. Комнат хватает.

Пустой дом. Мы двое. Слова садятся ниже груди.

— Я должна ездить к маме, — говорю, придавив ладонью рот.

— Будешь ездить. Возвращаться будешь сюда.

— А университет?

— На неделю можешь забыть, — он пожимает плечом.

— Нет, — отрезаю, подавшись вперёд.

Слово выходит раньше страха. Данила смотрит на меня внимательнее.

— Мне осталось только стипендию потерять. Я буду ходить на пары, когда смогу. И к маме. Это не обсуждается.

— Ты еще условия ставишь, блядь?

— Говорю, что не смогу выполнить.

Он откидывается на спинку кресла. Жду, что потребует теперь.

— Ладно. Пары, больница. Все остальное время мое.

— Что значит твое?

Голос садится. «Моё» вчера уже звучало в этой гостиной — тогда про Андрея. Сейчас он говорит это мне. Пульс поднимается в горло и ниже, против воли.

— Готовишь, приносишь, делаешь, что прошу. Не споришь при людях. Ночью остаёшься здесь. Семь дней.

Ночью. От этого слова сразу жарко. Представляю его дверь и свою, и что будет, если постучит. На стуле слабеют колени, и я это чувствую раньше, чем успеваю разозлиться.

— Я не вещь, Данила, — выталкиваю сквозь стиснутые зубы.

— А я не благотворительный фонд.

Я собираю документы. Складываю медленно, угол к углу. Нужно встать. Пока могу.

— Просто в долг нельзя? — спрашиваю, чувствуя, как губы прилипают к зубам.

— Можно. Вернёшь через неделю, — он не отводит глаз.

— Ты знаешь, что нечем. — Я опускаю бумаги на колени, чтобы не видел дрожь.

— Тогда отработаешь. Неделю здесь, и долг закрою. — Он наклоняется ко мне, уже уверенный в ответе.

Наклоняется. Пахнет им. Слишком близко после вчерашнего рта на его руке. Смотрю на губы и отвожу глаза.

Он следит за моими руками. Прячу ободранный палец под лист: хоть это ему не показывать.

— Я буду жить отдельно. Ты не заходишь без стука. Мой телефон остается у меня.

— Заебись. Список составила?

— И никаких твоих друзей в моей комнате.

У него дергается щека.

— Мне не нужны они в твоей комнате.

Колени мерзнут даже в джинсах. Поджимаю ступни под стул.

Смотрю на телефон координатора внизу счёта. Можно уйти, искать дальше. Ещё день звонков. Мама будет ждать.

— Сначала деньги, — говорю я.

Он кивает, словно только этого и ждал.

Данила берёт два листа, записывает сумму на каждом. Я прошу указать, что семь дней работы погашают долг полностью. Он морщится, но дописывает. Подписываем.

Фотографирую оба экземпляра. На своем отдельно записываю часы посещений больницы и занятий. Он ставит рядом подпись, потом бросает ручку на стол.

— Все? Или нотариуса позвать?

Не отвечаю.

— А если маме станет хуже ночью? — спрашиваю, когда он берет телефон для перевода.

— Поедешь.

— Без твоего разрешения.

Он поднимает голову.

— Ты думаешь, я тебя к батарее пристегну?

Я смотрю на каминную полку. Он прослеживает взгляд и понимает. Вчера хватило фотографии и горящей свечи. Никакой батареи не понадобилось.

Губы снова жжёт память. Он видит, куда я смотрю.

— Я должен знать, где ты, — говорит он уже суше.

— Напишу, когда уеду. Не буду ждать ответа.

Он постукивает телефоном по колену. Наконец кивает.

Дописываю на обоих листах: уехать в больницу могу всегда. Данила ждёт, уставившись в окно. Буквы налезают друг на друга. Перехватываю ручку, выравниваю строчку. Он вздыхает. Да потерпи ты, сука. Семь дней ведь получил.

— У тебя совсем нет других дел? — вырывается у меня.

— Есть. Пересдачи.

— Для них тебе не нужно, чтобы я здесь спала.

Спала. Слово зависает. Я слышу его сама и краснею. Он тоже слышит. Смотрит на рот.

Он забирает ручку, задевает мой ноготь. Дергаюсь, будто обожглась. Данила замирает, потом со стуком кладет ручку на стол.

Касание короткое. Искры по пальцу. Оба делаем вид, что это ручка.

— Мне нужно, чтобы ты была здесь. Я уже сказал.

Снова спросить зачем? Не решаюсь. Убираю свой лист в папку, отдельно от маминых документов.

Перевод приходит через несколько минут. Сто пятьдесят тысяч. Я смотрю на уведомление, пока Данила не спрашивает, проверила ли.

Сразу связываюсь с координатором. Хирург изучил документы; перевод согласуют с лечащим врачом. Оплачиваю выставленный счет, отправляю подтверждение. Мне сообщают, когда утром привезти оригиналы документов.

После подтверждения оплаты меня отпускает. И тут же ломит плечи, зубы стучат о край стакана. Черт, только бы не разреветься перед ним.

Данила пододвигает стакан воды. Я беру его, выпиваю половину. Благодарность уже поднимается к горлу, привычная, мучительная. Прижимаю край стакана к губам и молчу.

Пальцы на стекле рядом с местом, где только что были его. Не смотрю на него, пока пью.

— Поехали за вещами, — говорит он.

В машине пишу Лене. Адрес она знает, но я отправляю еще раз. Объясняю про неделю, деньги, отдельную комнату. Она звонит сразу.

— Вика, выйди из машины. Давай поговорим.

— Счёт уже оплачен, — говорю, прижав телефон к щеке.

— Это не значит, что ты обязана…

— Я знаю. Лен, пожалуйста. Я вечером позвоню.

Данила смотрит на дорогу. Впервые за весь разговор не вмешивается.

Его руки на руле — вены, костяшки, всё то, что вчера было у моего рта. Отворачиваюсь к окну, пока не вспомнила вкус целиком.