Вся эта хитиновая и рогатая живность тяжело дышала, и звериный пот смешивался с ядовитыми выхлопами машин. Какофония стояла невообразимая: визг осей, рев топок, утробное мычание тварей и отборный мат погонщиков — всё это сливалось в единый, давящий на череп гул.

Но мне было плевать.

Усталость брала свое. Монотонный грохот дороги не раздражал — наоборот, он действовал как странная, ритмичная колыбельная, заглушая тревожные мысли. Попросив у Паркона разрешения, я забрался вглубь телеги, под навес, подальше от мелькающих огней и чужих взглядов. Предыдущий остаток ночи почти не спал из-за кошмаров, и сейчас мне было всё равно, что вокруг грохочет «конец света». Отключился мгновенно, провалившись в спасительную, вязкую пустоту без сновидений.

Пробуждение было резким, вырвавшим меня из дремы, словно рывком. Слышалась ругань и перепалка. Сонливость как рукой сняло. Воздух здесь был другим — густым, с едким привкусом пережженного угля, химикатов и остывшего металла.

Мы прибыли.

Я осторожно отогнул край брезента. Сквозь щель на меня смотрели массивные, закопченные стены внешнего периметра, уходящие в темноту. Мы стояли в заторе перед гигантскими воротами, похожими на пасть печи. В нервном, пляшущем свете газового рожка увидел суровое лицо стражника в потертом мундире. Паркон стоял перед ним, протягивая документы, что мы получили от Идана.

— Вы где это взяли? — голос стражника был молодым, но твердым. Он вертел в руках наши пропуска с явным подозрением.

— Знакомый из стражи помог. Что не так? — спокойно, но с едва уловимым напряжением ответил Паркон.

Стражник усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего. — Вы лжёте. Если бы их выдали в страже, у вас были бы биометрические ключи, вшитые в подложку. Это — грубая подделка. Фикция. Взять их. Под стражу до выяснения обстоятельств, — отрезал он, обращаясь к своим сослуживцам.

Паркон дернулся, хотел было возразить, но вовремя себя остановил. Он, как никто другой, понимал, что сейчас любое сопротивление лишь затянет петлю на нашей шее. И все же он сделал последнюю попытку.

— Парень, — его голос стал глубже, весомее, — я сам бывший стражник. — Он шагнул в свет фонаря, выставляя вперед протез и показывая клеймо Следопыта. — Ты видишь это? Знаешь, что это значит.

Молодой стражник не стал смотреть, что показывал ему Паркон. В его глазах промелькнуло уважение, но тут же погасло, затянутое серой пеленой долга. — Я сразу увидел. Именно поэтому вас ведут в камеру, а не на допрос с пристрастием. Был прямой указ — активно выявлять зачинщиков и сомнительных лиц. Время сейчас такое.

— Моя дочь… она только пошла на поправку. В холодной камере ей станет хуже. Можете отправить ее в госпиталь?

Стражник отвел взгляд, его лицо немного смягчилось. — Прости, отец. Это уже не в моей власти. Но я доложу о ней в штабе, как только сдам смену. Паркон Шарп? Все верно?

Паркон медленно кивнул в ответ. Было видно, как на него навалилась вся тяжесть последних событий. Я-то бомж туннельный, для меня тюрьма — лишь смена декораций. А он — человек системы, пусть и бывший. В его голове роились уставы, правила, понятия о чести, и этот позорный арест вероятно бил по нему вдвойне. А где-то там еще оставалась раненая Инеж.

Пока нас вели по гулким холодным коридорам, я скрипел зубами так, что сводило челюсть. «Прорвемся»? Черта с два. Все катилось в пропасть, набирая скорость.

Этот ублюдок Идан. «…откроет любые двери в Тракте», — пел он. Тварь. Криворукий, лживый кусок дерьма. Когда выберусь, найду его, вырву его трухлявую механическую руку и засуну ему же в глотку, пока он не захлебнется собственной ложью. Ярость клокотала в груди, мешая дышать. Единственная призрачная надежда — Ла Брум и Пенумбра. Где-то там, во внешнем мире, эти два сомнительных козыря начнут меня искать. И то, что они найдут меня здесь, может сыграть на руку.

Нас швырнули в каменный мешок, насквозь пропитанный сыростью и запахом застарелой мочи. Типичная дыра — в таких местах дизайн не меняется веками, меняются только заключенные на полу. Паркон, в отличие от меня, не сел в угол. Он вел себя так, словно всё еще носил мундир, просто временно оказался по ту сторону решетки. Он методично, с упрямством танка, пытался достучаться до охраны, используя язык, который хорошо знал — язык устава и субординации.

Каждый раз, когда в коридоре появлялся надзиратель, Паркон подходил к прутьям.

— Дежурный, я требую встречи с начальником караула. Согласно протоколу задержания офицеров запаса. Передайте лейтенанту Грэйву, что Паркон Шарп здесь.

Он называл фамилии, цитировал номера предписаний и требовал врача для «гражданского лица, пострадавшего в ходе инцидента». Он пытался запустить бюрократическую машину, надеясь, что шестеренки системы еще могут вращаться в его пользу. Но он ошибался.

Местные псы смотрели на него как на списанный инвентарь. Для них его знание устава было лишь раздражающим шумом.

— Грэйв сейчас занят, дед, — лениво бросил один из охранников, даже не сбавляя шаг. — Сядь и не отсвечивай, пока мы тебе почки по уставу не опустили. Жди своей очереди.

Смотреть на это было тошно.

Именно в этот момент, когда Паркон набрал воздуха, чтобы в очередной раз потребовать соблюдения прав, в конце коридора раздались тяжелые, уверенные шаги. Ритм сменился. Охрана вдруг подобралась, стихли смешки.

В тюремный блок вошел высокий седовласый мужчина, с лицом, изрезанным как морщинами, так и старым шрамом, рассекавшим висок и уходящим за правое ухо. Бывалый. Такой же волкодав, как и Паркон, только этот был без намордника.

Он остановился напротив нашей камеры, медленно изучая Паркона сквозь прутья. В его взгляде — профессиональное недоумение.

— Незаконное пересечение, подделка документов… — низкий, рокочущий голос мужчины эхом отлетел от стен. Он зачитал это с планшета, который держал в руке, и наконец поднял глаза. — Ты стареешь, Паркон.

Паркон, увидев старого знакомого, отшатнулся от решетки, словно получил пощечину.

— Дарио… Что ты забыл в этой дыре?

— Разгребаю дерьмо. Комендант Бракко резко осознал, что его штатные дуболомы только следы затаптывают, вот и попросил помощи с расследованием по прорыву, — Дарио бросил это громко, с ленивым, опасным ядом, отчего стоящий рядом сержант инстинктивно втянул голову в плечи. — Ну, ты сам знаешь этого дегенерата с погонами, ему лишь бы повыше выслужиться. И представь моё удивление, когда в сводках внезапно всплывает твоя фамилия. Я думал, у тебя хватит мозгов не лезть в мясорубку на старости лет.

Дарио брезгливо сплюнул на исцарапанный пол, затем вполоборота приказал сержанту, замершему как истукан:

— Открывай.

Охранник замялся. Его взгляд испуганно метнулся с лица Дарио на тяжелые, черные петлицы его кителя.

— Сэр, у меня строгий приказ… — промямлил он, не решаясь встретиться с Дарио глазами. — Задержанные в блоке до особых распоряжений начальника тюрьмы…

— Твой начальник тюрьмы отвечает за содержание, а я — за следствие. Понимаешь разницу? Ордер на этапирование уже в системе. Выполняй приказ, сержант. Или ты будешь объяснить трибуналу, почему решил заблокировать работу федерального дознавателя из-за устаревшей инструкции.

Сержант побледнел. Аргументы у него закончились моментально. Он сглотнул и дрожащими руками потянулся к ключам.

Пока замок скрежетал, Паркон шагнул к решетке навстречу товарищу.

— Моя шкура — твоя, Дарио. Делай со мной что хочешь, — хрипло, без всяких предисловий выдавил Паркон. — Но Инеж была ранена и в холодной камере долго не протянет.

Дарио помрачнел.

— Сержант! — рявкнул он дежурному, не разрывая зрительный контакт с Парконом. — Девчонку, что привезли с ними — в офицерский лазарет. Под усиленный конвой. Лично проследишь, чтобы штатный медик выдал ей стимуляторы и обновил повязки. Она — свидетель по моему делу. Если к началу допроса её состояние будет не удовлетворительное — получишь выговор вместе с лечащим врачом.