Парень снова проиграл. Его лицо исказилось от досады и непонимания. Мы встретились с ним взглядом, и я едва заметно кивнул на рукав шулера: «Смотри, идиот».

Он не понял. Уставился на меня как баран.

— Твою мать, — прошипел я, прикрыв рот кулаком в приступе кашля. — Паркон. Тот, в красном. Правая рука. Подменяет кости на дубль.

Старик даже не повернул голову в мою сторону. Он отхлебнул пойла, поставил стакан со стуком, перекрывшим гомон.

— Эй, Красная Рубаха.

Здоровяк обернулся, на лице — ленивая угроза.

— Следующую кость кинь левой, — голос Паркона был спокойным, но в нем лязгнул металл. — А то в правой у тебя сейчас появятся лишние отверстия.

В таверне повисла тишина. Лесоруб открыл было рот, чтобы огрызнуться, но встретился взглядом с Парконом а потом перевёл взор на его протезированную руку. Ухмылка тут же сползла с его рожи. Он молча швырнул монеты на стол и, махнув своим, поспешил к выходу.

Спасенный паренек подскочил к нам, бормоча благодарности.

— Не мне, — Паркон отмахнулся, не глядя на него. Кивнул на меня. — Вон, доходяге спасибо скажи. У него глаз наметан на дерьмо…

Парень что-то пробормотал и в смущении ретировался.

Я спрятал кривую ухмылку на дне кружки, делая большой глоток. Горячая волна прокатилась по телу, и дело было сейчас не в лихорадке. «Глаз наметан на дерьмо». Вроде бы и похвалил за сорванную кражу, но было понятно, что старик зашил в эту фразу двойное дно. Ублюдский намек на то, что я не только вижу неприятности за версту, но и сам генерирую их в промышленных масштабах. Уел, старый черт.

Паркон знал, кто я. Знал, в какую грязь вляпался. Но он всё ещё прикрывал мою спину. И это было… странно.

Чтобы не сходить с ума от озноба и тяжелых мыслей, было решено переключить внимание на единственную вещь на столе, которая раздражала меня даже больше, чем собственная слабость. Это была «Пепельница-хрумка» — дешевая заводная безделушка. Механическая жаба из латуни и жести должна была проглатывать сбрасываемый пепел и окурки и прессовать его в брикеты, но пружина заела. Жаба издавала мерзкий, аритмичный скрежет: «клик-клац… вжжж… клик». Этот сбитый ритм для моего воспаленного слуха был как песок в суставах. Невыносимо.

Руки сделали всё сами: левой придерживал кружку, а пальцы правой, спрятанные под столом, выудили отмычку-щуп с запястья. Одно легкое касание, чтобы найти стопорный штифт. Второе — надавить на окислившуюся шестеренку. Я чувствовал вибрацию металла подушечками пальцев так отчетливо, будто сам стал частью этой грошовой конструкции. Лихорадка обострила чувствительность до предела.

Раздался сухой, довольный щелчок. Жаба дернулась, бесшумно открыла пасть и, наконец, втянула горку табачного пепла, спрессовав его в идеальный серый кубик. Выдохнув, я почувствовал странное, почти наркотическое удовлетворение. В мире, который катился в бездну, мне удалось починить хотя бы этот крошечный, никому не нужный кусок вселенной. Хаос отступил. Ровно на одну латунную жабу.

Едва разобрался с жабой, как мой воспаленный мозг начал сверлить новый звук. Тонкий, вибрирующий писк. Сс-с-и-и-и…

Он ввинчивался в правое ухо, резонируя с пульсирующей болью в виске, словно кто-то водил иглой по стеклу. Я поморщился, пытаясь найти источник.

Звук шел от барной стойки. Там хозяйка Сивель, обычно невозмутимая, нервно теребила передник. Напротив неё, разложив на дубовой столешнице внушительный набор блестящих инструментов, стоял лысеющий тип в комбинезоне. Он тыкал жирным пальцем в латунную трубу пневмопочты по которой заказы с кухни отправлялись на верхние этажи.

— Говорю вам, мадам, это мембрана компрессора, — бубнил ремонтник тоном врача, сообщающего смертельный диагноз. — Слышите свист? Это воздух уходит в холостую. Давления нет и оно будет постоянно скакать. Капсулы застревают. Придется менять весь нагнетающий блок. Семьсот зубцов, и это я еще по-соседски считаю.

Сивель побледнела.

— Семьсот? Гарис, побойся Орфина! Может, просто прокладка?

— Прокладка? — ремонтник картинно оскорбился, небрежно опираясь бедром о нижний кожух трубы, уходящей в пол. — Мадам, я тридцать лет в деле. Если говорю блок, значит блок. Или платите, или таскайте подносы на третий этаж по лестнице, пока у вас ноги не отвалятся.

Писк становился невыносимым. Он зудел, как комар размером с дирижабль. Веки опустились в попытке абстрагироваться, но профессиональная привычка взяла свое. Слух сам начал жадно впитывать звуки.

В Куртова, когда мы вскрывали сейфы с вакуумными замками, умение слышать сквозняк дорогого стоило. Свист был слишком чистым для рваной мембраны. Мембрана хрипит и «кашляет». А это… это звучало как струя через игольное ушко.

Мой подъем сопровождался сдавленным кряхтением. На вопросительный взгляд Паркона последовала лишь небрежная отмашка — мол, до ветру. Ноги оставались ватными, пол качался, но злость на проклятый писк гнала вперед.

Путь к стойке был проделан с нарочитой, преувеличенной шаткостью, чтобы сойти за местного пьянчугу. Уловка сработала: ремонтник, увлеченный запугиванием Сивеллы, даже не удостоил подошедшего взглядом. Он стоял вальяжно, по-хозяйски, прижавшись бедром к сервисному лючку трубы.

— Сив, дай пожалуйста воды… — прохрипел я, падая грудью на стойку рядом с его локтем.

Сивель метнулась за кувшином.

— Сейчас, Вэй, сейчас…

Ремонтник брезгливо отодвинулся, чтобы не запачкать чистый комбинезон об мою куртку, но ногу от трубы не убрал. — Эй, полегче, пьянь, — буркнул он.

В этот момент, пока его внимание было на моем грязном рукаве, а глаза Сивель — на кувшине, я сделал то, ради чего встал. Моя левая рука, безвольно висевшая вдоль тела, скользнула под латунный кожух, прямо туда, где упиралось колено ремонтника. Пальцы, чувствительные до боли из-за жара, нащупали маленький рычажок дренажного клапана. Сопло смотрело прямо на него.

Техник незаметно придерживал рычаг ногой в полуоткрытом состоянии. Старый трюк. Создаешь искусственную утечку, лох пугается, ты продаешь ремонт, а сам просто закрываешь клапан. Но я не стал его закрывать. Это было бы слишком скучно. Вместо этого нащупал в кармане монету — стертый медный зубец — и одним резким движением, до хруста в суставах, загнал её в распорку под рычаг, намертво заклинив клапан в максимально открытом положении.

Свист превратился в оглушительный, булькающий рев. ПФ-Ф-Ф-Ф-Р-Р-Р!

Рабочее давление магистрали, выталкивая накопившийся за годы черный маслянистый конденсат, вырвалось на свободу. Грязная струя ударила прямо в пах ремонтника.

— А-а-а-а! Шрапнель тебе в дышло! Слепая мандавошка! Какого хера? — визжал он, отпрыгивая назад.

В панике имбецил взмахнул руками, сбивая со стойки свои драгоценные инструменты. На его бежевом комбинезоне, прямо между ног, расплывалось огромное, черное, лоснящееся пятно. Рев прекратился так же внезапно, как и начался — предохранительный клапан в подвале, среагировав на резкое падение давления, с лязгом перекрыл подачу. В таверне повисла блаженная тишина.

— Что… что это было? — Сивель застыла с кувшином в руке.

Я принял стакан, старательно изобразив крупную дрожь в пальцах, и сделал жадный глоток. Тем временем техник, грязно матерясь, ползал по полу, выискивая рассыпанные ключи и отвертки. Грех было не воспользоваться таким подарком. Я тяжело вздохнул и опустился на корточки — якобы из последних сил желая подсобить бедолаге. Дальше дело техники. Моя левая рука с показательным усердием сгребала хлам и выкладывала его на стол, приковывая к себе взгляд хозяина, а правая тем временем мягко нырнула в кучу железа. Одно неуловимое движение кистью — и добыча бесследно растворилась в недрах моего кармана.

Пришлось выпрямиться и состроить самую невинную мину:

— Кажется, у него «нагнетающий блок» не выдержал. Прямо в штаны. Опасная у вас работа.

Сивель перевела взгляд с меня на техника, потом на трубу, где теперь торчала медная монета, не давая клапану закрыться, и всё поняла.