Конструкция вздымалась от горизонта в зенит, и даже отсюда было невозможно постичь её истинную форму. Она не была ни цилиндром, ни пирамидой, ни иглой. Она была… искаженной. Словно кто-то взял гигантский кристалл и с чудовищной, божественной силой потянул его вверх, а он сопротивлялся, плавился и застывал в неестественных, ломаных углах и спиралях. Она казалась неустойчивой, будто её шатало в невидимом потоке эфира, но при этом она оставалась монолитно неподвижной, вросшей в фундамент бытия.

Расстояние не скрадывало её размер, оно лишь подчеркивало его чудовищность. Я смотрел сквозь толщу атмосферы, и видел, как исполинское тело Ксенолита меняет цвет: от свинцово-серого у основания до призрачно-голубого там, где она пронзала облака. Её вершина растворялась в небе. Верхние ярусы тонули в густой темно-синей дымке, расплывались и дрожали, как мираж над раскаленным асфальтом. Казалось, что там, в стратосфере, она теряет материальность, превращаясь в чистую геометрию, в бесконечный шрам на лице небес.

Это было похоже на божественный кронштейн, не дающий хрустальному куполу вселенной рухнуть нам на головы.

Челюсть свело спазмом от накатившего чувства. Зрелище не просто восхищало — оно уничтожало, превращая наблюдателя в пыль. Как… как такое вообще может существовать? Какие секреты вмурованы в эти стены, уходящие в бесконечность? Зачем? Кто? Какими силами, какими титанами это было возведено? Разум, привыкший мерить мир тесными переулками и звоном монет, буксовал, отказываясь переваривать масштаб этой фантастической постройки.

Вопросы лишь подливали масла в огонь раздражения. Ни черта не понятно. Жалкие попытки мозга переварить увиденное походили на старания таракана постичь дифференциальное исчисление. Бесполезная трата калорий, учитывая, что нормальной жратвы организм не получал около суток. Но, вопреки логике и голоду, внутри зашевелилось знакомое чувство. Азарт. Пьянящая, дикая тяга: добраться до цели. Залезть внутрь. Разобрать на части. Понять, как это работает.

«Терпение, Вэйкор, — прошептал я сам себе, сжимая кулаки. — Сначала — выжить. Потом — удовлетворить любопытство».

Осознание пришло внезапно: дыхание на нуле. Воздух пришлось втягивать с силой, жадно, до боли в ребрах. В груди зашипело, зато картинка перед глазами перестала плыть и вернулась в фокус. Так-то лучше.

Взгляд упал вниз, на землю, и масштаб снова перевернулся. Вон там, уходя в дымку горизонта, к городу, змеилась железнодорожная ветка. Виднелись развилки, развязки для транспорта. Мы уже близко. Контуры многоэтажных зданий у подножия Ксенолита были размыты расстоянием и казались такими ничтожными на ее фоне, что хотелось ухмыльнуться. Муравейник у ног исполина. Там копошились сотни тысяч таких же двуногих букашек, занятых своими мелкими дрязгами, торговлей и выживанием. Они привыкли жить в тени этой колоссальной аномалии, превратив её подножие в обычный вокзал с грязью и дымом.

Вот она, реальность. Не божественные кронштейны, а ржавые рельсы и голод в желудке. Пора спуститься с небес обратно в дерьмо, где я чувствую себя как дома.

План зрел наглый и дикий. Скажем так, от обратного. Сидеть сложа руки, пока Инеж отмокает, а Паркон играет в няньку? Нет уж, спасибо. Эта таверна — временная передышка, а не финишная черта.

Они тут в относительной безопасности, значит я вернусь туда. На поле боя.

Пока мародеры не обнесли трупы, пока дождь не смыл все следы. Нужно обнюхать каждый карман, осмотреть каждую гильзу. Переверну все с ног на голову. Кто эти ублюдки? Откуда пришли? Экипировка, жетоны, странные татуировки — любая мелочь может дать ответ.

И тут меня осенила мрачная, скользкая мысль. А что, если я не бегу? Что, если меня гонят туда, куда им надо? Это чертовски коварно. Наверняка, это просто моя паранойя, разыгравшаяся от усталости. Но сбрасывать со счетов такое нельзя.

Я уже возвращался к Паркону, на ходу обдумывая речь. Если старик что-то понял из разговора с ними, это может спасти мою шкуру. Жалеть его нервы буду потом, а сейчас мне нужны ответы. Вешать лапшу на уши бесполезно, старый вояка не купится. Сказать как есть — лучший вариант. В конце концов, это касается и безопасности его дочери. Глядишь, накинет пару своих, солдатских идей, покурив вонючую трубку.

Я тихо вплыл в его комнатушку — без окон, для пущей конспирации. Воздух спертый, пахнет лекарствами, дымом и потом. Тусклый свет масляной лампы отбрасывал прыгающие тени. Паркон сидел у кровати, его спина была напряжена, как тетива.

Инеж распласталась на кровати, белая, как мел. Бедро перетянуто, на шее бурая от крови повязка. Вид у нее был такой, будто ее долго жевали, а глотать побрезговали. Ладно, юмор не к ситуации. Но я был рад, что она дышит. Глядишь, если выкарабкается, еще раз печеньем угостит.

— Можем поговорить? — Я остановился на пороге, сознательно ступая громче обычного. Подкрадываться к нему сейчас было чревато.

Он поднял на меня усталый взгляд. С усилием встал, глухо крякнул, пошатнувшись, и молча мотнул головой в сторону коридора. Краткость — наше всё. Мы вышли из комнаты и прикрыли дверь.

— Паркон, давай без танцев. По чью душу они приходили?

— За тобой, — выдохнул он, корчась от боли в боку. — Тебе подробности нужны или схему набросать? По глазам вижу, уже надумал что-то.

— Папаша, для нашей следующей встречи шляпу припасу, и надвину её на самый нос. — Мои глаза закатились так сильно, что застряли в горле. — Выкладывай.

— Ошибка это была… Всё не так должно было пойти, — начал он.

Я уже набрал в грудь воздуха, чтобы вставить комментарий, но старик резко и жестко махнул рукой.

— Погоди, твою мать. Дышать больно. Не дергай меня, — выдохнул Паркон. Он привалился к стене, собираясь с мыслями. — Искали тебя. Сказали, что у них к тебе «разговор». Та потасовка в Копьево, из-за которой ты в бегах — мол, вышло недопонимание, кто-то что-то не так понял.

— Что за херню ты несешь?! — я не сдержался, и голос сорвался на повышенные тона.

— Заткнись и слушай!

Я примирительно поднял ладони, отступил к противоположной стене и приготовился слушать дальше.

— Доверия к ним у меня не было, сам понимаешь, — продолжил Паркон, кривясь. — Но подошли они грамотно. Окликнули издалека, стволы в кобурах, руки на виду. Спросили, где ты и куда двинул. Я состроил дурака. Соврал, что мы из-за поломки разосрались, и ты свалил в закат один. Думал, сожрут и отвалят… А потом они как-то заметили твою тушку. Твою мать, я же посадил тебя на гребень, чтобы ты сек округу. Как ты умудрился проспать трех человек идущих в лоб?

Я стиснул челюсти, проглотив желчь. Оправдываться было бессмысленно.

Паркон увидел мое лицо и бесстрастно махнул рукой.

— Ладно. Проехали. Я не забыл что ты вытащил нас оттуда. — он шумно выдохнул, гася раздражение. — Обстановка сразу накалилась. Они потянулись за оружием, Инеж не выдержала и выстрелила первая… ну а дальше ты сам видел.

— Вот это поворот, — прошептал я. В голове бешено закрутились шестеренки, пытаясь сложить два и два, но картинка не сходилась. — Так что они сказали про Копьево?

— Что ты с перепугу сразу полез в драку, а потом умчался, как ошпаренный баран.

Ну надо же, как у них всё гладко. Крайнего слепили быстро, и ходить далеко не пришлось. «Недопонимание»? Черта с два. Тот ублюдок в ночлежке с пришитой скобами челюстью меньше всего напоминал вежливого парламентёра. С другой стороны, я же отчётливо помню, как легко и непринужденно у меня получилось его завалить. Стал бы натренированный амбал так тупо подставляться? Один хер пазл не складывается. Либо я чего-то не понимаю, либо эти твари меняли свои гениальные планы прямо на ходу.

— Всё ясно, — я отлепился от стены. — Сейчас мне нужно вернуться на место бойни. Перетряхнуть жмурам карманы и снарягу. Если это «ошибка», значит, у них должны быть какие-то приказы или отличительные знаки. Пойму, кто это такие и какого чёрта им от меня надо. Вернусь, как только всё обшарю. Буду тянуть резину — какой-нибудь степной падальщик опередит и вычистит всё ценное. Вместе с ответами.