— Попробуй кусочек рыбы в сливочном соусе с апельсинами, — протянул вилку к послушно открытому рту. — А этот маринованный с мёдом помидорчик. Только здесь можно попробовать такие.

Таким образом Игнат скармливал мне содержимое своей тарелки, втягивал ноздрями воздух и облизывался, как кот на сметану, оставленную без присмотра. Я же ловила вибрацию его голоса, прокатывая её по кровотокам и пульсируя в такт ядовитым волнам. Глупая дурочка, желающая почувствовать, как это… отдать себя мужчине по собственной воле, а не по команде «надо».

Плавилась в предчувствие, пока ехали в машине домой. Искуситель невозмутимо смотрел в лобовое стекло, не напрягаясь, крутил руль, и только огненная ладонь на моём колене, слабо подрагивающая от напряжения, говорила, что он тоже горел не меньше меня.

— Зайдёшь? — прикрывая веки, спросила я, пьянея от композиции вечерних цветов, морской соли и его дикого, с горчинкой запаха.

— Нет, — мотнул головой. — Провожу и вернусь в гостиницу. Документами надо заняться.

Не выпускал руки, пока шли по мощёной дорожке. Он вырисовывал восьмёрку по запястью, а моё дыхание набирало обороты и земля уплывала из-под ног. Дальше дверное полотно, подпирающее спину, предобморочное кружение головы, крупная дрожь, скачущая по коже, и состояние, что вот-вот взлечу.

— Невыносимо находиться рядом, — прошептал в губы, касаясь их языком. — Убьёшь ты меня, Ирина.

И следом поцелуй… Сначала лёгкий, порхающий, пропитанный нежностью, потом глубокий, пожирающий, полосующий темноту яркими вспышками. Провёл по бедру, задирая юбку и вжимаясь в пульсирующую влажность, болезненно налитую возбуждением, сдвинул в сторону полоску ткани, покружил у входа и, шипя, воткнул пальцы, вгрызаясь в губы. Застонала, содрогаясь в предоргазменной конвульсии, подалась вперёд, насаживаясь глубже, и взорвалась, захлёбываясь кислородом, перенасыщенным эндорфинами и тестостероном.

— Я, охренеть, как хочу тебя, — прервал общее дыхание Игнат, упираясь своим лбом в мой и успокаивающе поглаживая спину.

— Пойдём, — царапнула дверь, с трудом сохраняя вертикальное положение.

— Нет, Ир, — оторвался, делая шаг назад и увеличивая между нами расстояние. — Ты не сказала «да».

Смотрела, как он уходит, ни разу не обернувшись, и прикусывала губу, чтобы не издать разочарованного звука. Гадёныш. «Да» я ему не сказала. Не сразу справилась с замком, косолапо стянула босоножки и на подгибающихся ногах прошла в кухню.

Страшная жажда, разыгравшийся аппетит. И аппетит совсем не к содержимому холодильника. Тянущая тяжесть в животе, лопающиеся пузырьки в крови, невесомые крылья за спиной. Не важно, что тело покалывало от кратковременной разрядки, утолить многолетний голод такой мизер не смог.

— Господи, Нат, ты понимаешь? Мне нужен здоровый, горячий секс, липкий пот, стекающий крупными каплями от страсти и мужское, сильное тело, вдавливающее мощными толчками в матрас, — жаловалась Наталье, сидя на кухне Ростовских. — А он, сволочь жестокая, только руками играется и раздражает вкусовые рецепторы. Я же скоро на стену полезу.

— Так соблазни, доведи дело до конца, — закусила губу подруга, со звонким чмоканьем оттягивая Сашку от груди. Уменьшенная копия Стаса недовольно поморщила нос, надула маленьким ротиком слюнявый пузырь и потянулась обратно к молочному счастью, сжимая мамкину округлость пухлыми кулачками. — Иногда у меня ощущение, что он похож на папу не только внешне, но и с аппетитом от него не отстаёт.

Странно, но я совсем не помнила этот момент единения с сыном. Вроде, совсем недавно Алёша так же лежал на моих руках и с серьёзной моськой требовал покормить его. Слегка кольнуло завистью от невозможности как Натка прижать к себе маленькое чудо, втянуть молочный запах от волосиков, почувствовать себя вновь необходимой мамочкой для беспомощного ребёнка.

— Пыталась, — отогнала призрачные мечты. Мне достаточно Лёшки, второго, если и рожать, то в такой же крепкой семье, как у Ростовских. — Но он же Немцов. Упёрся, как баран на новые ворота. Вынуждает принять предложение.

— Ну, тут всего два варианта. Или найти себе мальчика на ночь и разово оторваться, или принять предложение и получать удовольствие долгие годы, — посоветовала Наташа, повторяя попытку оторвать от груди сына, но он так чутко спал, что все телодвижения по лишению груди пресекал недовольны кряхтением и судорожным цеплянием пальцев за свою собственность. — Сколько ещё ты будешь одна? Не надоело ложиться в холодную кровать?

— Надоело, но как я соглашусь после всего, что у нас произошло? — без агрессии, и как-то устало возмутилась. Сложно сосчитать, сколько раз я себе говорила эту фразу, стараясь убедить саму себя в правильности решения.

— Столько лет прошло, Ира. Игнат уже сто раз раскаялся, расплатился, наказал себя, осознал и распластался у твоих ног. Знаешь, он разговаривал недавно со Стасом и рассказал, что творил с тобой. Ростовский немного настучал ему по почкам, но потом поведал мне, что Немцов больше никогда не обидит и не унизит тебя. И не потому, что боится лишится внутренних органов.

— Всё я понимаю, Нат, и знаю, что Игнат будет сдувать с меня пылинки, но дело во мне. Не уверена, что никогда не поставлю между нами прошлое, — качнула головой, обнимая себя за плечи руками. — Ссора, всплеск гормонов, скачки в настроение. Любой негатив может спровоцировать злые слова и обвинения. Как строить семью, когда я в любой момент могу проткнуть её осколками вырвавшейся наружу ненависти?

Да я давно готова была сорваться в эту пропасть с Немцовым, если бы знала наверняка, что дно не выложено острой порослью камней. И сколько бы не убеждала себя, что простила, амнистировала, приняла, только изнутри поднималось подленькое — «простить, не забыть… простить, не забыть…»

— Игнат очень тонко настроен на тебя. Он не допустит такой ситуации, — перестала бороться Наташка с жадностью и с собственническим чувством Сашки, откинулась на спинку стула и поудобнее перехватила щекастого малыша. — Даже если ты и ляпнешь что-то во время битья посуды, то твой мужчина всё сгладит и минимизирует ущерб.

Кажется, на меня насели все родные, подталкивая в лапы Немцова. Лёша постоянно уговаривал Игната остаться с ночёвкой и намекал на обещание подарить ему карапуза, Пелагия старательно убеждала, что Алексу нужен отец, а не приходящий воспитатель, Арнеон требовал порадовать его на старости лет и дать понянчиться с внученькой, Стас всё чаще намекал на отсутствие крепкого плеча и рабочих рук в моём доме, а Наталья просто спрашивала, не затащила ли я его ещё в постель.

И в один из вечеров я сломалась, только чтобы оказаться под ним. Снова его руки, блуждающие по телу и стягивающие сарафан, снова пальцы, проникающие туда, где пульсировало и горело всё, снова губы и язык, вырисовывающие узоры страсти. На пике взрыва окончательно поняла, что не хочу больше засыпать и просыпаться в одиночестве.

— Игнат, я согласна выйти за тебя замуж, — простонала, собирая себя после оргазма. — Останься. Не уходи.

— Если ты так пытаешься затащить меня в кровать, то я, как честный мужчина, вынужден ночевать на диване, пока нам не поставят штамп.

— Ну перестань, — надула губы, расползаясь по простыне и раздвигая ноги. — Я же дала своё согласие.

— Как дала, так можешь и забрать, — подмигнул, накрыв меня одеялом и натянув на себя футболку. — Завтра заеду за тобой. Не забудь взять документы.

Утром было запущено колесо нашей совместной жизни. Подача заявления, роспись через шесть дней, маленький банкет в узком кругу родных и друзей, первая брачная ночь и давно забытое ощущение полёта в момент невесомости перед падением.

Игнат был жаден и неутолим, лаская, целуя и вылизывая каждый миллиметр моего тела. Я же плавилась, горела, растекалась лавой, разрешая выпивать меня без остатка. Содрогалась от наполненности и от резких толчков, продирающих, кажется, до самой души, умирала от нежности, качающей на волнах безмятежного моря.