— Мы разберёмся, — сразу оборвала её допрос. Помнила про пункт в договоре, запрещающий озвучивать зерно проблемы. Немцов устроил всё так, чтобы для окружения Светлова стала продажной девкой, позволяющей самовольно издеваться над собой за деньги. — Вы идите. Я устала и хочу спать.

Даже врать не пришлось. Ничтожных крупиц сил хватило только на несколько коротких фраз и одно движение рукой. Глаза закрылись сами собой, не дожидаясь ухода Полины. Спала ли я? Сложно сказать. Моя отключка больше была похожа на спуск в ад.

Ноги упирались в крутой подъём, руки толкали тяжёлый валун, обнажённую кожу выжигали до крови дорожки пота. А дотащенная на верхушку утёса ноша, срывалась с другой стороны вниз. Камень останавливался ровно у кромки цветущей поляны, где молодожёны занимались страстным сексом. Во взгляде Игната, затянутого пеленой желания, читалась любовь и поклонение в отношении женщины, в которую он исступлённо вбивался, жадно зацеловывая грудь и шею.

Лора громко стонала, извиваясь под сильным телом мужа, не реагируя на шум скатывающихся камней. Почему-то, моё внимание цеплялось за их переплетённые пальцы, с силой вдавливаемые в траву. Накрывало ощущение, что они стараются срастись, склеиться, стать одним целым, не обращая внимания на окружающий мир.

Не знаю, отчего мне было невыносимо тошно. От страшной тяги к очередному булыжнику, лежащему на краю утёса, или от лицезрения любви, исходящей от Немцова. Это как показать трепетное, нежное отношение Игната к другой, и в момент получить от него удар кулаком под дых самой.

Вырвавшись из кошмара, долго успокаивала натяжное дыхание. Простынь подо мной пропиталась влажностью, ресницы слиплись от слёз, а в груди болезненно распирало чувство обиды и несправедливости. Сколько раз я уже прокляла тот день, когда влюбилась в Игната, воздвигнув его на пьедестал мужественности. Столько же раз пожалела, что, не думая, согласилась на рабский договор. Надо было давить, уговаривать, доказывать невиновность отца, не кидая себя в эту грязь.

Поздним утром тихо вошла Полина, принеся с собой кашу, ягоды и травяной чай. Странно, но голода совсем не чувствовала, будто организм впал в растительный анабиоз. Вроде жив, вроде бьётся сердце, перекачивая кровь, вроде мозг функционирует. И в тоже время он больше не хочет жить, перекачивать и функционировать.

— Не расстраивай меня, Ириш. Надо поесть, — подавленно всхлипнула Поля, видя, как я морщусь и отворачиваюсь к стене. — Скоро врач придёт и подключит тебя к капельнице, если будешь отказываться от еды. А там и до принудительного кормления недалеко. Достаточно доктору пожаловаться Игнату.

Пересилила себя, проглотив шесть ложек овсянки с мёдом. Чай выпила весь, а от ягод отмахнулась. Пора было окончательно принять своё место в этом доме. Рабыня, бесправная тварь. А ягоды в апреле для бездушной животинки, расточительная роскошь. И не стоило привыкать. Вряд ли ту же Милу или Машу баловали деликатесами.

— Не могу больше, — отодвинула пиалу, одуряюще пахнущую клубникой и малиной. — Не влезет.

Полина поджала губы, но не стала спорить. Раздвинула занавески, открыла на проветривание окно, собрала посуду и, протяжно выдохнув, вышла из комнаты. Попыталась снова заснуть, но дверь отворилась и в помещение протиснулся Гасан, кивком приглашая низенького, пухлого мужичка.

— Что же, милочка, вы себя довели до такого состояния? — сходу налетел толстячок, зарываясь пятернёй в кудрявую шевелюру. — Ну зачем вам все эти новомодные диеты? Вы и так тростинка. Нехватка минимум пяти, а лучше десяти килограммов. Вы же женщина. Вам ещё рожать. Знаете, какой процент бесплодия на почве многолетнего голодания. Глупые девчонки. Насмотрелись на подиумных доходяг и портят своё здоровье.

Доктор померил давление, подвесил капельницу, ввёл в трубку какое-то лекарство, и всё это время причитал, обвиняя меня в предумышленной голодовке. Даже не делала попыток оправдаться. Вставить хоть слово в его речь было невозможно.

Проделав все манипуляции, говорун так же быстро выкатился за дверь, погрозив на прощание пальцем. Гасан окинул меня проницательным взглядом, кивнул и последовал за врачом. Больше начальник службы безопасности не появлялся, но я точно знала, что каждый день он дотошно расспрашивает Полину о моём самочувствие.

Странное поведение Гасана вызывало недоумение. Уж от кого, а от него я совсем не ожидала увидеть заботу и человеческое волнение. Казалось, что моё присутствие раздражает его и вызывает ненависть, но, оказывается, за брезгливостью и злостью пряталось что-то большее.

Знала ли, что среди всей этой грязи, я, в тот самый миг, обретала преданного друга? Могла ли надеяться, что появился человек, готовый пожертвовать своими желаниями и чувствами ради меня и моего счастья?

Супруги вернулись загорелые, отдохнувшие, с багажом, распухшим, кажется, в десять раз. Лора оторвалась на отдыхе, скупив столько вещей, сколько обычному человеку не сносить за всю жизнь. Самое ужасное, что места в гардеробной не хватило и на пятую часть, учитывая любовь Лоры к цветовым разграничениям.

Процесс разборки усложняла хозяйка, выдёргивая из рук наряды и тут же примеряя их. От зеркала раздавались различные звуки, то обречённый стон, то довольный визг, то грязные словечки, недобро отзывающиеся о бёдрах и о пятой точке.

Поражалась её энергии. Перенести сборы, многочасовой перелёт, дорогу домой, и носиться потом, перемеряя обновки. У меня уже подкашивались ноги, а она всё мерила, мерила и мерила. Остановилась только к обеду, распорядившись перенести все зимние вещи в соседнюю комнату, а шубы упаковать и спустить в подвал, где организовали специально для них хранилище.

В этот день я опять осталась без обеда, а на ужин не хватило сил. Единственное, что приносило облегчение — срочный отъезд Игната в офис. Тяга к трудоголизму перечеркнула усталость и внимание к молодой жене, которое проецирует большинство новоиспечённых супругов.

Чета Немцовых слишком плохо играла на публике. Вроде улыбались друг другу, обменивались на прощание поцелуями, но в глазах обоих стояла холодная злость, а в воздухе искрило раздражение. Оставалось только догадываться, что происходило между ними в отпуске, и как они осточертели друг другу.

Даже отъезд Игната на работу больше похож был на бегство. Ночью он не вернулся, предупредив жену сообщением, а она как-то повеселела, проведя спокойный вечер с телефоном перед телевизором. Уже за полночь оставила её, попрощавшись и проскользнув в свою комнатушку. Прохладный душ, рекомендованный пухлым доктором, стакан воды с горстью витаминов и обезболивающих, глубокий сон, снимающий усталость.

Создавалось ощущение, что хозяин забыл о своей рабыне. Почти месяц он пропадал на работе, возвращаясь домой глубокой ночью и уходя задолго до завтрака. Вроде, расслабься и радуйся, что тебя не трогают и не делают больно, но меня грызло подлое чувство брошенности, засевшее глубоко внутри.

Стокгольмский синдром? Болезнь? Разжижение серого вещества? Потеря гордости и достоинства? Я могла столько диагнозов поставить своему состоянию, подобрать кучу эпитетов скулящей тоске, но совсем не в состояние выдрать мысли об этом человеке. До какого предела он должен был дойти, чтобы ненависть пересилила глупую любовь?

Наверное, большинство сказало бы, что я ненормальная дура. Скорее всего, скривились бы, покрутили пальцем у виска, порекомендовали обратиться к специалисту. Я и сама с отчаянной брезгливостью принимала свои чувства, но при этом честно оценивала последствия в будущем.

Больно было видеть малейшие проявления и следы их близости, особенно при ежедневной смене постельного белья и загрузки личной одежды в стирку. В то же время сердце не могло не радоваться коротким стычкам между супругами, всё чаще вспыхивающим на пустом месте и перерастающим в показные скандалы.

Лора, со своим итальянским темпераментом, нередко пускала в ход вазы и статуэтки, взрывающие ночную тишину насыщенным звоном, а Игнат выпускал эмоции грохотом голоса и глухими ударами в стену. Камнем преткновения оказался будущий наследник, которого жаждал получить господин Немцов, и к которому оказалась не готова госпожа Немцова.