Отвесила себе оплеуху в уме. Почти искусствовед, который вряд ли теперь закончит образование, дочь из интеллигентной семьи, не позволяющей себе общаться вульгарно и с матом, не испорченная деньгами и молодёжной искушённостью девушка, а так спокойно рассуждала о минетах, яйцах и сперме. Стало страшно. Что же будет со мной к концу срока. Это, как сиделец, ушедший на зону культурным человеком, а вернувшийся с татуированным жаргоном.

Посмотрела на часы и немного поностальгировала по телефону. В нём заключалась половина моей жизни, как и у большинства современных людей, и его безумно не хватало. Интернет, соцсеть, каталоги с товарами, родной голос отца. Глянула на скомканную записку и пошла собираться.

Платье сменила на джинсы, единственные в моём гардеробе, поверх спортивного топа одела объёмный свитер, спускающийся с одного плеча, на ноги нацепила кроссовки, отказавшись от туфель на каблуке. Пара взмахов туши по ресницам, брезгливый взгляд на коротко обрезанные и не накрашенные ногти, небрежная гулька на голове.

Непроизвольно глубоко вдохнула. Совсем перестала за собой следить. Эпиляцию в салоне сменил бритвенный станок, масла для волос — обычный шампунь два в одном, скраб для кожи изображала мочалка и массирующее давление на кожу. Дорогие крема, духи, гели и пенки остались в прошлой жизни, донося изредка фантомный аромат воспоминаний.

Гасан ждал в автомобиле перед входом. Не вышел, не открыл дверь, не поздоровался в элементарной вежливости. Наоборот, как только вышла на крыльцо, так он демонстративно газанул, поторапливая и выказывая пренебрежение.

Стоило сесть на заднее сидение, и сразу почувствовала надменный взгляд, пропитанный нотками брезгливости. Так, наверное, смотрят на блядь, надевая сразу три презерватива. Вроде хочется, но противно. Сама смутилась от проведённой параллели. Хотя, чем я оказалась лучше. Та же женщина пониженной социальной ответственности, ползающая по дому голышом, висящая в неглиже на новогодней вечеринке и отсасывающая по требованию при зрителях.

Горький ком подкатил к горлу, пригнав жуткие воспоминания, погружающие в депрессию. Тогда из неё вытащила Наталья. Теперь вытягивать не кому.

До больницы доехали в тишине. Этот горец не соизволил включить даже музыку. Напряжение заполнило весь салон, давя на виски и грудную клетку. Постоянный, прожигающий взгляд впивался в кожу, усугубляя и так не самое радужное настроение. Сборище уродов, что хозяин, что его подчинённый!

Как только машина остановилась у клиники, сразу выскочила, громко хлопнув дверью. Хотелось показать этим несдержанным жестом всё, что я думаю о сопровождение. Он никто, просто служащий Немцова, и смотреть на меня так уничижительно не имеет право.

В кабинете Ларисы Юрьевны провела где-то полчаса. Несколько вопросов о самочувствие, три пробирки крови, взятые медсестрой, обязательный осмотр на кресле, болезненный укол в бедро. Гасана застала у стойки ресепа, воркующим и улыбающимся с молоденькой девушкой, вывалившей от счастья всё добро на стойку.

По телу прошла новая волна раздражения. Вот что я ему сделала? Ведь может же быть нормальным. Умеет улыбаться, спокойно говорить, смотреть без ненависти и превосходства. Передо мной не надо стелиться, приклоняться, лебезить. Мне всего лишь нужна капля уважения. Я не хочу ощущать себя грязью, стыдливо валяющейся под ногами.

Чувствовала, как снова вязну в болоте воспоминаний, страха и безнадёжности. То, над чем так долго работала, собирая себя по крупинкам, обволакивало удушливой серостью. Всего лишь визит ко врачу, умудрившийся сорвать пластырь с затянувшейся раны.

В дом влетела бегом, мечтая закрыться в комнате, залезть под одеяло и порыдать. В гостиной столкнулась с Полиной, убирающей вазу с поникшими цветами.

— Ужинаем сегодня одни, — улыбнулась она, ставя на стол букет и протягивая руки для объятий. — Игнат улетел на неделю в Италию. Зачастил он чего-то туда. Никогда столько не ездил.

— Я пойду, тёть Поль, — коротко прижалась к ней и сразу отстранилась. — Неважно чувствую себя после укола. Если засну, не будите к ужину.

Полина вдохнула, с жалостью посмотрела и кивнула, отпуская. До спальни не смогла донести слёзы. Уже на лестнице они вырвались с жалобным всхлипом. Во всём виноват Немцов. И в том, что вырвал меня из нормальной жизни, и в том, что безвозвратно испортил репутацию, и в том, что растоптал уважение к самой себе, что разбил розовые очки, показав, насколько много гнили влезает в людей. Успокоившаяся ненависть взбунтовалась, заполоняя собой всю меня. Чтоб ты переломал себе обе ноги в этой Италии. Чтоб провалился в самое днище ада.

Знаете, у меня, наверное, случился передоз одиночества. То ли депрессия свернула не туда, то ли сердце чахло от тоски. Помнила, как ненавидела Немцова, как проклинала его, скрючившись в углу комнаты. Гадко, только я оказалась как та дворовая собака, которую избил хозяин, но она всё равно скучает и преданно жмётся к ногам, трусливо мотая хвостом.

Готова была продать душу, лишь бы не чувствовать отголоски первой любви. У неё не было прошлого, нет настоящего и не может быть будущего. Не построить что-то светлое и доброе на унижениях, обиде и ненависти. Пока отсутствовал Игнат, взращивала в себе неприязнь, лелеяла разочарование, подпитывала чувство гордости, выискивая жалкие крупинки в себе.

Все мои старания оказались перечёркнуты возвращением хозяина. Почему-то подумала про стокгольмский синдром, поняв, что ноги сами почти подогнулись, чтобы встать на колени. Месяц-два, и я начну перед ним ползать, выгибая спину, вываливая язык и отклячивая задницу. Тьфу. Что же изоляция делает со мной?

Немцов оригинальностью не отличился. Вошёл, указал взглядом на пол, расстегнул штаны и долго проверял устойчивость глотки к трению. Чем-то он был озадачен, бестолково пялился в никуда и машинально двигал бёдрами. Если раньше в нём бурлила злость, то сейчас я обсасывала безэмоциональное тело.

Так и не добравшись до финала, Игнат раздражённо оттолкнул меня, упаковался, сосредоточившись на пряжке, и вышел, обронив лишь одно слово — «ужин». Разгадка происходящего с ним раскрылась за поеданием бифштекса.

— Через неделю я женюсь, — прервал скрип ножей по тарелкам Немцов. — Утром моя невеста приедет сюда, и она вряд ли обрадуется соседству с блядью. Поэтому за ночь переедешь в крыло для прислуги. Полина выдаст тебе форму и определит на уборку второго этажа, включая хозяйскую спальню.

Опустила глаза, медленно пережёвывая ставшее резиновым мясо. Что я чувствовала в данный момент? Боль. Удушающую, впивающуюся в сердце, разрывающую грудь. Мне бы радоваться, что теперь он не посмеет издеваться надо мной, но уборка спальни счастливых молодожёнов для меня была убийственнее прошлых унижений. Видеть мужчину воркующим с другой, обнимающим и целующим чужую…

— Сразу хочу предупредить, — заметил моё замешательство. — Твоё положение в этом доме не изменилось. Ты рабыня, отрабатывающая охрененный долг. Попробуешь косо посмотреть на Лору, расстроить её своим поведением, и наказание будет страшнее, чем предыдущее. Поняла?

Поспешила кивнуть головой, откладывая столовые приборы и беря онемевшими пальцами стакан с соком. Мне бы добавить туда коньяка, но последнее время дозы успокоительного не требовалось. Дождалась, пока Немцов доест и уйдёт в кабинет, поднялась, чтобы собрать вещи. Правда, мне они больше не нужны, разве только пижама.

— Это ж хорошо, девочка моя, — подошла сзади Полина. — Работать горничной не так зазорно. По крайней мере, он перестанет таскать тебя на поводке. Не думаю, что новая хозяйка позволит так развлекаться своему мужу.

Навесила натянутую улыбку, погладив Полю по руке. Всё она понимала. Всегда знала, что я влюблена в Игната. Уверена, что Полина чувствовала моё смятение. Поэтому и поспешила найти плюсы в сложившейся ситуации, решила направить по нужному пути.

Не знаю, откуда взяла силы сдержать поток слёз. Мелкими глотками вдыхала воздух, ощущая, как огненный шар набирает тягу и раздувается в груди. Кислорода лихорадочно не хватало, как и стойкости удержаться на ногах. Казалось, стоит шевельнуться, и меня затянет очень глубоко, в самое пекло.