Гасан поставил на землю только у машины, придерживая за талию, пока открывал дверцу. В прогретом салоне он дал мне новый телефон и пачку денег.

— На первое время хватит, — вырулил со стоянки на дорогу. — Там забит мой номер. Если понадобится помощь, сразу звони. И, Ир, пообещай… Как устроишься, напишешь сообщение, что всё нормально. Следить и надоедать не буду.

— Хорошо, обещаю, — активировала экран, добавляя ещё два номера. Натальи и крёстного, по совместительству доверенного адвоката нашей семьи. — Спасибо, Гасан. Я не забуду твоей помощи.

— Это лишнее, Ир, — откашлялся в кулак, пристальнее вглядываясь в лобовое стекло. — Я виноват. Совсем забыл, что значит быть мужиком.

Больше мы не говорили. Гасан молча довёз меня до нужного адреса, припарковался, заглушил двигатель и вышел, открывая мою дверь.

— Береги себя, Ириш, — впервые улыбнулся именно мне. Правда, криво и с сожалением. — Завтра вернётся Игнат, так что беги быстро и далеко.

Ничего не ответила, лишь позволила себе обнять его и прошептать «спасибо». Не стала прощаться. Да и кому нужны прощания, пустые слова, неловкие рукопожатия. Добежала до подъезда и скрылась за тяжёлым, массивом дерева. В нос проник типичный запах старого дома. Пыль, отголоски краски от промазанных перил, ароматы жареной курицы, вонь от кошек, шныряющих по этажам.

Поднялась на громыхающем, допотопном лифте, в который страшно даже ступать, и остановилась у резной двери, занеся руку над кнопкой. Побоялась предварительно звонить крёстному. Лучше пусть в глаза скажет всё, что думает обо мне, чем пошлёт по телефону. Вдохнула, собралась и вдавила кулак, вызывая трель птиц в квартире.

— Ирочка, дочка, — застыл на пороге дядя Коля. — Господи, я уж и не надеялся. Проходи, не стой.

— Алексей сам загнал себя в ловушку, — тяжело дыша, сел напротив Николай. — Он всегда излишне доверял окружению, отмахивался от моих предупреждений. Нельзя так расслабляться в том гадюшнике, где он работал. Ради денег там воткнут нож в спину, не поморщившись. Их ничего не остановит.

— Что с домом и с квартирой бабушки? — решила уточнить. Вдруг Игнат соврал или понял не так.

— Банк слишком быстро всё провернул. Я в это время находился с семьёй за границей. Дочь, как раз, рожала. Возникли осложнения. Пришлось задержаться. Вернулся, а дом уже опечатан, внутри всё перевёрнуто, по имуществу второй этап торгов закончился. Если деньги и лежали в сейфе, то их мог забрать кто угодно, начиная от полиции и заканчивая самими же сотрудниками банка.

— Мне-то как теперь быть? — проскулила, утыкаясь лбом в руки, лежащие на столе.

— О тебе Лёшка давно позаботился, — несмело тронул макушку и потрепал как ребёнка. — Подстраховался. Каждый месяц переводил небольшую сумму, откладывая на чёрный день. Кто бы знал, что он так рано наступит. Вот, — поковырялся в ежедневнике и вырвал листок. — Здесь все данные и код доступа. Должно хватить на всю жизнь, если не шиковать и тратить с умом.

— Мне уехать надо, дядь Коль, желательно из страны, — перехватила бумажку, всматриваясь в название и цифры. — Срочно, до утра. И документы нужны. У меня ничего не осталось.

— Что ж, позвоню человечку, — закряхтел, поднимаясь из кресла. Совсем крёстный сдал за этот год, как будто и не был ровесником моего папы.

Его не было несколько минут, а когда вернулся, тревога отпечаталась на лице. Подошёл к секретеру, повозился в нём и достал деревянный ящичек, изрезанный потемневшими иероглифами.

— Стас подъедет через два часа, — вернулся на своё место, ставя шкатулку на стол. — Он неразговорчив, но ему можно доверять. За расходы не волнуйся. Мальчишка должен мне, так что всё сделает на совесть. Главное, слушайся его во всём. А это тебе, — подвинул принесённую коробку. — Здесь немного, но, думаю, важное.

Откинула крышку и не сдержала слёз. Чёрно-белые фотографии мамы и папы, цветные — мои. Сверху пачка пятитысячных купюр и стопка долларов.

— Это лишнее, дядя Коля, — указала на деньги. — На первое время меня снабдили наличностью, а дальше воспользуюсь счётом.

— Бери, Ириш. Неизвестно, как быстро удастся вытащить тебя из страны, а расходов не избежать.

Хмурый мужчина, больше похожий на бандюка, закапывающего трупы десятками, подъехал за десять минут до оговоренного срока. При нём была только спортивная сумка, предназначенная для меня. Переоделась в привезённые джинсы и толстовку, натянула невзрачный пуховик серого цвета. Шапку по брови Стас натянул на меня сам, с недовольством посмотрев на сапоги.

— Обувь сменим в другом городе, — громыхнул тяжестью в голосе. — Пока не доберёмся до точки назначения, ты обычная баба, носящая дешёвое шмотьё. Документы на выезд подготовят через три недели. До этих пор по петляем по матушке России.

И мы петляли, передвигаясь на машине, ночуя в придорожных мотелях, питаясь в дешёвых забегаловках. От отвратительной еды меня всё чаще стало тошнить и выворачивать наизнанку. Постоянное, сосущее ощущение в желудке, слабость, головная боль. Казалось, с моим бегством за мной тащились все болезни, случившиеся в доме Немцова.

А ещё каждый раз парализовало от страха, стоило увидеть чёрный внедорожник. И не важно, что за модель, что за номера и что отсутствует тонировка, достаточно было заметить похожего монстра, как мраморная плита вдавливала в землю.

Наверное, суета, волнение, усталость отвлекали от мыслей о смерти отца, не давая остановиться, сеть, погрузиться в себя, и я боялась, что наступит та пауза тишины, затягивая в вакуум одиночества. А она наступит, сомнений в этом не было, и убереги меня тогда Бог от непоправимых глупостей.

Стас всё время молчал, предпочитая общаться кивками и взглядами. И это лишний раз напоминало поведение Игната. Даже в многочасовые переезды мой сопровождающий оставался верен себе, хмурясь, играя желваками и периодически меняя радиоволну, но не издавая ни звука.

Сложно было с ним. Очень явно ощущалось давление мрачности и безысходности. Надеялась, что мужчина знает, что нам делать, куда двигаться, и полностью доверилась ему. В любом случае мне было всё равно, где осесть и попытаться собрать себя по частям.

Уфа, Челябинск, Омск, Новосибирск. Мы двигались строго на восток, сменяя село за селом, город за городом. Всё однообразно проносилось за окном, различаясь только уровнем снега и температурой. Приходилось кутаться в шарф и в воротник, чтобы добежать до входа в очередную гостиницу. Мои модные сапоги сменились на меховые угги, а вязаная шапка — на объёмный чурбан, оставляющий открытыми только нос и губы.

К концу нашего бегства мой организм выбился из сил и сломался. Температура, дрожь, скованное болью горло. Хотелось умереть и положить конец бессмысленной жизни. Что там предлагал Игнат? Смысл? А в чём он есть? Жрать, спать, справлять нужду и работать? Где то маленькое важное, ради которого стоит жить?

Зарывала себя в черноту, которую окружала серость. Серый снег, серое небо, серые люди вокруг. Кажется, моя депрессия достигла пика, усугубляя состояние простудой. В какой-то момент я отказалась вставать, с трудом впихнула в себя чашку чая и снова легла спать, укрываясь с головой одеялом.

Удивительно, но Стас оказался хорошей сиделкой. Бульон, горячее питьё с малиной, клюквенный морс, жаропонижающая таблетка. Когда надо, укутывал, по часам устраивал проветривание. В Чите мы задержались на несколько дней, борясь с моей болезнью.

— Тебе надо выговориться, пообщаться с кем-то, кто тебя поймёт и окажет душевную поддержку, — как-то вечером прервал молчанку Стас. — Я не психолог. Не смогу помочь. А без чуткого слова ты можешь не выбраться.

— Ты кого-то потерял? — сделала вывод, заметив перекошенное застарелой болью лицо.

— Жена, — скупо кивнул, отворачиваясь к окну. — Перерезала вены, когда я был в командировке.

— Мне очень жаль, — прикрыла глаза, уютно кутаясь в свою черноту безразличия. Там не чувствовалось тревоги и безнадёжности.