Александр умер.

И самым страшным в этих двух словах оказалось даже не то, что Россия осталась без государя. Пётр Алексеевич прожил достаточно долго, чтобы знать: государь будет снова. А человека, который называл его Петей, больше не будет никогда.

Златоуст, декабрь 1825 года.

Весть о смерти государя пришла в Златоуст в начале декабря. На один день завод почти замер: служили панихиду, в цехах гасили печи, которые можно было оставить без огня, а мастеровые стояли в церкви и на морозе перед нею тёмной молчаливой толпой.

Анна, стоявшая среди заводских, думала о том, как странно устроено большое горе: тысяча человек оплакивала государя, которого видела единожды, год назад, и оплакивала искренне, потому что он был здесь, прошёл по этим цехам, говорил с этими мастерами.

Через несколько дней пришли бумаги о присяге Константину. В Петербурге, судя по запаздывающим распоряжениям, происходило что-то, чего здесь ещё не понимали.

После панихиды Бекетов несколько дней был тише обычного. Работу не бросал, спорил с Аносовым, сердился на старые журналы, но Анна замечала знакомую зябкость: Александр Павлович чаще подходил к печи, задерживал над жаром руки, однажды снова спросил об уже отправленном письме. Она отметила это в своей отдельной тетради вместе с датой и больше ничего не приписала. После прошлогоднего сентября такие случаи требовали записи, а выводов по-прежнему не давали.

Письмо от Кавелина пришло в середине декабря — короткое, его рукой, без единого лишнего слова. О смерти государя — три строки положенной скорби. Дальше сухо: обстоятельства требуют сугубой осмотрительности. Распоряжение Глеба Сергеевича надлежит исполнять во всей строгости. Любые предписания, откуда бы ни исходили и сколь бы законными ни казались, проверять установленным порядком, невзирая на лица и печати.

Последним абзацем стояла одна строка: «Берегите Александра Павловича. Более ничего пока писать не могу».

Анна сложила письмо и убрала его к распоряжению Рунова. К концу месяца пришли новые бумаги: теперь присягать надлежало Николаю. В этой чехарде присяг, докатывавшейся до Урала с петербургским опозданием, чувствовалось то, чего Анна не помнила за всю свою жизнь: у государства не было хозяина, и государство это знало.

После письма Кавелина ждать пришлось недолго.

Они приехали в конце декабря, под вечер, в казённом возке с бубенцами, — четверо приезжих, и всё в них было правильно. Вместе с ними прибыл чиновник из горного правления — настоящий, здешний, Анна знала его в лицо.

Анна Сергеевна видела, как старший, представившись в конторе, выкладывал бумаги на стол: предписание о ревизии особых работ по случаю кончины государя императора и впредь до особых распоряжений нового царствования. Следом легли лист о полномочиях и подорожная, всё с печатями, нумерами и входящими отметками.

Старший, чиновник статской службы лет пятидесяти, с утомлённым строгим лицом, говорил: время смутное, присяги идут, всякое дело, состоявшее под личным покровительством покойного государя, подлежит освидетельствованию и охранению. Работы приостановить, документы опечатать, опытные образцы изъять в центральное хранение. Руководителю работ господину Бекетову надлежит прибыть в Петербург для объяснений.

При них состоял чиновник из горного правления — настоящий, здешний, Анна знала его в лицо, — и он-то и был убедительнее всех печатей: свой человек привёз, свой человек подтверждал, что бумаги приняты по всей форме.

Их пустили в контору при мастерской: в административную половину, где стояли шкафы с перепиской и хозяйственными книгами.

Бекетов встретил их плохо. Он пришёл из мастерской в рабочем фартуке, с серой полосой угольной пыли на рукаве: до приезда комиссии они с Аносовым проверяли старую оснастку на обыкновенной стали. Выслушал старшего до конца, взял предписание, пробежал первые строки и поднял глаза.

— Особые работы стоят с сентября прошлого года. Что именно вы намерены здесь прекращать?

— Тем проще наша задача, Александр Павлович, — ответил старший. — Мы ничего у вас не отнимаем и ничего продолжать не мешаем. До определения нового порядка требуется лишь удостоверить наличное, опечатать материалы и доставить вас в Петербург для объяснений.

— Для объяснений я приеду, если меня вызовут тем порядком, который здесь установлен.

Старший слегка повернул голову к сопровождавшему их горному чиновнику.

— Вас, кажется, уже вызвали.

— Вот сейчас и узнаем.

Бекетов вернул бумагу Аносову и двинулся к двери, но смотритель Сафронов попросил его остаться до конца проверки. Александр Павлович недовольно поджал губы, спорить не стал и остался возле косяка. Садиться он отказался. Так и простоял там всё время, пока Аносов и Анна читали бумаги.

Павел Петрович прочёл бумаги строку за строкой, затем вернулся к началу, отложил предписание и произнёс негромко, ей одной:

— Составлено грамотно. Даже слишком. Наши петербургские бумаги пишутся хуже — с ошибками, с помарками, впопыхах. Эта — как отлитая.

Анна взяла бумаги после него. Фамилии в листе о полномочиях были ей незнакомы — но и это ничего не значило: Петербург велик, новое царствование тасовало людей. Она искала другое, то, чему выучилась за эти годы: мелкое несходство, заусенец, за который цепляется ноготь. И нашла одно — крохотное, недоказуемое: в предписании работы именовались «опытами над артиллерийскими металлами», полным старым титулом, тем, что стоял в бумагах четырнадцатого года. В нынешней департаментской переписке писали короче и иначе. Тот, кто составлял лист, знал дело по старым его следам. По тем самым, которые можно было собрать в архивах.

Сафронов состоял при мастерской второй год смотрителем по хозяйственной части. Должность серая, никем не замечаемая, и он был человеком Рунова, которому надлежало исполнять установленный порядок. Он и исполнил — буднично, как принимают дрова. Взял у старшего бумаги, переписал нумера, справился о подорожной, поблагодарил. А потом сказал:

— Всё в исправности, ваше высокородие. Остаётся малое: по здешнему делу установлен особый порядок — всякое предписание вступает в силу по получении отдельного подтверждения из Петербурга. Пошлём нынче же, ответ будет недели через три. Дом вам отведём, прогоны запишем. Обождите.

Старший первым наклонил голову.

— Разумеется, порядок есть порядок.

И только после этого добавил, что дело государственное и задержку придётся отметить в отчёте.

— Отметьте, — безразлично ответил Сафронов. — Для того порядок и писан, чтобы его отмечали.

Ещё с четверть часа спор сохранял внешнюю учтивость. Приезжие совещались вполголоса у окна. Здешний горный чиновник, привезший их, растерянно переводил глаза с одних на других.

Старший вернулся к столу после короткого совещания у окна и заговорил уже без прежней предупредительности. Он соглашался ждать ответа из Петербурга, однако предлагал хотя бы теперь, при свидетелях, составить опись образцов и наложить печати. Время, по его словам, требовало особой осторожности; никто не мог поручиться, какие распоряжения ещё находятся в дороге, и чья подпись через неделю сохранит силу.

— Вот потому ничего и не открываем, — сказал Сафронов. — Получим подтверждение, тогда и опишем.

— Вы понимаете, кого задерживаете?

— Пока понимаю только, кого мне велено задерживать при таком предписании.

Горный чиновник, привёзший комиссию, наконец вмешался. Голос у него сделался обиженным: распоряжение прошло через управление, подорожная настоящая, людей он принял по форме, и если теперь выясняется, что его самого используют в какой-то внутренней тяжбе между Петербургом и Златоустом, то он желает получить это письменно.

Сафронов повернулся к нему.

— И вы получите, и господа получат. Как только выясним, кто именно их сюда послал.

Анна смотрела на старшего. До этой фразы старший держался безупречно: усталый чиновник дальней дороги, которому служба давно надоела сильнее, чем люди. Теперь в его лице впервые что-то изменилось.