Я вцепился в подлокотники, наблюдая за сражением с тем чувством, что обычно посещает человека на биржевой панике, — когда всё рушится и взлетает одновременно, а единственное, что остаётся, — держаться и надеяться, что твоя позиция окажется достаточно устойчивой.

Космос вокруг «Везунчика» превратился в хаос. Пиратские истребители метались между обломками с хищной резвостью, делавшей их почти невидимыми до последнего момента атаки. Имперские корабли отвечали шквальным огнём, пространство расцветало вспышками разрядов, будто фейерверк, устроенный чьей-то очень недоброй рукой.

Вася выдавал отрывистые доклады с механической невозмутимостью, что, как ни странно, действовала успокаивающе даже в этом безумии:

— Уничтожена ещё одна цель. Повреждение обшивки в секции четыре, критичности нет. Приближается группа из трёх истребителей.

— Изя, разворот!

— Уже.

К пятнадцатой минуте боя счёт уничтоженных на нашем скромном корвете кораблей уже начинал перегонять показатели некоторых полноценных имперских подразделений — факт, который на любом заседании совета директоров вызвал бы бурные аплодисменты, но здесь порождал совсем иное чувство: смесь гордости и нарастающей тревоги, поскольку эффективность на поле боя неизбежно превращается в приоритетную мишень для противника.

Так и произошло. Пиратские командиры наконец сообразили, что маленький корвет на периферии представляет куда более серьёзную угрозу, чем казалось изначально, — и переключили на него куда больше внимания, чем нам бы хотелось.

Пять или шесть отметок изменили курс, устремляясь в нашу сторону с той сосредоточенной злобой, что обычно приходит после осознания собственной ошибки в недооценке противника.

— Капитан, они концентрируют огонь на нас, — доложил Вася. — Расчётное время сближения — сорок секунд.

И, будто одной этой напасти было мало, один из имперских линкоров, отбивавшийся от собственной группы атакующих и явно потерявший в хаосе контроль над секторами огня, дал массированный залп главным калибром — и часть этого залпа легла аккурат в тот сектор, где находился «Везунчик».

— Вася, это что сейчас было?

— Залп с «Доблести Стальной Короны», капитан. Судя по траектории, огонь велся не по нам целенаправленно, а по общей области, в которой мы, к сожалению, находимся.

— Замечательно, — процедил Джон, разглядывая приближающиеся отметки. — Добиться того, чтобы тебя одновременно пытались уничтожить и враги, и союзники, — определённая форма международного признания. Не всякому корвету так везёт.

— Расчётная вероятность уклонения от совокупного огня противника и дружественного залпа — менее трёх процентов, капитан, — сухо добавил Вася.

Я вцепился в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели, и мельком бросил взгляд туда, где Ника прижимала к себе Андре, стараясь заслонить его собственным телом. Ребёнок в этот момент вёл себя абсолютно буднично — не плакал, не капризничал, а с сонным, слегка заинтересованным выражением разглядывал вспышки далёких взрывов на обзорном экране, будто это был вечерний фейерверк, устроенный специально для его развлечения.

То, что произошло в следующую секунду, не поддавалось никакому рациональному объяснению.

Вокруг «Везунчика» — буквально из ниоткуда, без единого предупреждающего сигнала — возник защитный энергетический экран. Не привычный штатный щит, вызывавший гул генераторов при активации, а нечто совершенно иное — плотная, мерцающая полупрозрачная оболочка, охватившая корвет со всех сторон настолько плавно, будто существовала здесь всегда, просто до этого момента оставалась невидимой.

Залпы противника и злополучный имперский залп врезались в неё одновременно, породив ослепительную вспышку такой силы, что автоматика экранов едва успела скорректировать яркость. «Везунчик» содрогнулся — не от повреждений, а, кажется, от одной лишь энергии удара, поглощённой невидимым щитом, — но выстоял.

— Что это было? Изя, ты активировал что-то новое?

— Нет, — коротко ответил тот, и в этом слове прозвучало искреннее изумление профессионала, впервые столкнувшегося с явлением, выходящим за рамки его понимания. — Я ничего подобного не активировал. У нас нет системы, способной создать нечто подобное.

— Вася?

— Не могу определить источник, капитан. Защитное поле не соответствует ни одной из известных мне энергетических сигнатур. Оно не генерируется бортовыми системами «Везунчика».

Не успел я осмыслить эту информацию, как последовало нечто ещё более невероятное.

Практически одновременно по всему полю боя — сначала у ближайших пиратских истребителей, затем у судов чуть дальше, а через несколько секунд и у имперских кораблей — начали гаснуть двигатели. Не взрываться, не получать критические повреждения. Просто гаснуть, будто кто-то одномоментно, повсеместно и абсолютно бесцеремонно выдернул вилку из розетки у половины действующего флота этого сектора Ойкумены.

Реакторы теряли энергию с той стремительностью, что заставляла аварийные системы одна за другой переключаться на резервное питание. Орудия замолкали. Маневровые двигатели гасли. Космос, ещё секунду назад бывший ареной ожесточённого сражения, буквально на глазах превращался в застывшую картину десятков дрейфующих, практически обездвиженных кораблей — и пиратских, и имперских, без какого-либо различия.

Единственным исключением оставался «Везунчик». Наши двигатели продолжали работать. Реакторы гудели на прежней мощности. Все системы функционировали в штатном режиме, будто окружающая катастрофа энергетического истощения обошла нас стороной по чьей-то персональной, необъяснимой протекции. Защитный экран продолжал мерцать вокруг корабля ещё несколько долгих секунд, прежде чем так же плавно, без единого видимого сигнала, начал угасать сам собой — будто исполнил свою задачу и в дальнейшем присутствии больше не нуждался.

Наступила тишина.

Не абсолютная — по-прежнему потрескивали аварийные сигналы на десятках повреждённых кораблей, шёл обмен экстренными переговорами, разлетались медленно остывающие обломки. Но по сравнению с недавним хаосом эта относительная тишина обрушилась на мостик «Везунчика» почти физически — той самой тишиной, что наступает после того, как долго бьющий колокол наконец замирает, а звон в ушах ещё некоторое время продолжает жить собственной жизнью.

— Отчёт по повреждениям, — потребовал Изя, первым стряхнувший с себя оцепенение.

— Незначительные повреждения обшивки в трёх секциях, критических систем не затронуто, — доложил Вася. — Капитан, я не могу объяснить ни источник защитного поля, ни механизм, вызвавший массовое энергетическое истощение вражеских и союзных кораблей. Данное явление выходит за пределы моих аналитических возможностей.

Я медленно перевёл дыхание, обвёл взглядом мостик — бледного, но сосредоточенного Изю, замершего с приоткрытым ртом Кирилла, Джона, чьё лицо приняло то задумчивое выражение, которое появлялось у него исключительно в моменты, когда происходящее начинало складываться в неприятную, но пока не до конца оформившуюся картину.

А затем мой взгляд, будто повинуясь чему-то помимо собственной воли, скользнул туда, где Ника всё ещё держала на руках Андре.

Ребёнок зевнул — с той обстоятельной тщательностью, с какой зевают исключительно младенцы, которым решительно нет дела до происходящих вокруг них вселенских катаклизмов, — а затем ухватился пухлой ладошкой за палец Ники и принялся с сосредоточенным интересом его рассматривать, будто это было самым увлекательным событием последних минут.

Никто на мостике не произнёс вслух то, о чём, судя по повисшей тишине, подумали если не все, то большинство. Совпадение выглядело слишком очевидным, чтобы списать его на случайность, — и слишком невероятным, чтобы кто-либо решился произнести это вслух с полной уверенностью.

— Вася, — тихо произнёс я, — характер энергетического возмущения… есть в нём что-то похожее на тот сигнал? Который мы зафиксировали на станции.