В этот момент к нашей группе подошли ещё два человека. Одним из них был Рубин, а вторым – ресторатор, которого я узнал по фотографии в каталоге спонсоров. Плотный мужчина с пышными усами и золотой цепью на запястье.

– Лёша, мы можем отойти? – начал было Рубин, но, посмотрев на остальных осёкся. – Простите, не помешаю?

– Уже нет, – Ларин кивнул в мою сторону. – Это ваш знакомый, да, Михаил Сергеевич?

– Верно, – кивнул Рубин, – украду у вас своего… – он хотел сказать, наверное, что‑то по типу: друга, приятеля, но не решился. Слишком громкое слово для этого общества.

– Конечно.

Рубин приветливо улыбнулся всем, дождался, когда я отойду от той парочки, и, наконец, заговорил:

– Пришлось обратиться раньше, – начал он. – Алексей, знакомьтесь, это Дмитрий Юрьевич Коваль, владелец сети ресторанов. Я говорил о деле…

Я кивнул, а Коваль тяжело вздохнул и вытер лоб платком.

– Слушаю вас.

– Алексей Дмитриевич, у меня беда. Мой арендодатель, компания «Столичная недвижимость», прислала уведомление о расторжении долгосрочного договора аренды. У меня три точки в центре! Если они расторгнут договор, я разорюсь на неустойках перед поставщиками. А уведомление прислали за две недели до конца месяца, ссылаясь на какую‑то просрочку платежа за март!

Я посмотрел на него. Ситуация была банальной, но от этого не менее болезненной для клиента.

– Дмитрий Юрьевич, скажите, – я чуть наклонил голову, – в вашем договоре аренды прописан претензионный порядок урегулирования споров?

– Да.

– А был ли он соблюдён арендодателем до направления вам уведомления о расторжении?

Коваль заметно замялся. Помолчал, подумал о чём‑то, и выдавил:

– Я… да… ну, то есть, – он почесал затылок. – Нет, не было!

– Вот за это можно зацепить, – улыбнулся я. – Если договор требовал сначала направить претензию и дать вам срок на устранение нарушения, уведомление о расторжении можно оспаривать.

– Правда?

«Так, вот тут я, конечно, не понимаю, – меня смутил его вопрос. – Если у вас есть свой юрист… почему он такую мелочь не заметил? Кого вы понабрали, а…»

– Сначала изучим договор, платёжные документы и само уведомление. Позвоните мне в офис, и мы подготовим ответ арендодателю.

Коваль просиял. Он сгрёб мою визитку и в ту же секунду зазвенел гонг, оповещающий о начале торгов. Гости начали перемещаться в основной зал. Я тоже направился туда, но по дороге заметил, как Ларин остался стоять у колонны, и к нему подошёл какой‑то мужчина. Они о чём‑то тихо переговорили, и оба посмотрели мне вслед. Я решил не обращать на это внимания. Впереди меня ждали сами торги.

В основном зале аукционного дома царила атмосфера оперного театра. Амфитеатр кресел, обитых бордовым бархатом, спускался к подиуму, где стоял дубовый пульт аукциониста. Освещение было приглушённым, и только лучи направленного света падали на постамент, на котором поочерёдно появлялись предметы. Я выбрал место в заднем ряду, рядом с проходом. Отсюда открывался отличный обзор не только на пульт, но и на лица участников.

– Я рад всех вас приветствовать…

Я слушал, как он называл моё ФИО, как говорил о том, каким человеком я был и… смотрел на лица людей. Пытался уловить, кто позволит себе хоть какую‑то эмоцию. И таких, на удивление, было много. Я не знал и половины из присутствующих здесь… потому не мог понять, почему они так «фонтанировали» эмоциями, слушая обо мне.

– Лот номер один, – голос аукциониста вывел меня из «анализа обстановки». – Каминные часы французской работы, начало девятнадцатого века, бронза, позолота! Один из любимых предметов Артура Альбертовича! Они стали первыми, в его коллекции!

Вот тут он врал. Эти часы мне подарил премьер‑министр нашей страны. И только из уважения к самому жесту, я их не выкинул и не отдал. Это был… просто жест внимания к моей персоне, не более. Тогда… у меня уже была коллекция картин.

– Начальная цена – пятьсот тысяч рублей!

«Ага, пятьсот. А знали бы, кто их подарил, ценник бы начался с пяти миллионов, не меньше.»

Пульты для ставок замерцали в темноте зала, как светлячки.

– Пятьсот тысяч. Шестьсот. Семьсот тысяч, – аукционист виртуозно нащупывал ставки, переводя взгляд с одного сектора зала на другой. – Восемьсот тысяч. Один миллион.

После часов продали антикварное кресло, затем бронзовую скульптуру. Цены превышали стартовые в три, а то и в четыре раза. Я скользил взглядом по залу и заметил Ларина. Он сидел в пятом ряду, скрестив руки на груди, и не делал ни единой ставки. Он ждал особенный лот.

Тут на подиум вышел распорядитель и объявил:

– Уважаемые дамы и господа, прежде чем мы продолжим торги, позвольте мне пригласить на сцену Ирину Громову.

По залу прокатилась волна аплодисментов. А вот я… напрягся.

«Ну привет, Ирэн… давно не виделись, – подумал я, глядя на бывшую жену. – Ой, а платье‑то какое… как и всегда, пытаешься казаться круче всех остальных. Это не похороны, а аукцион!»

Ирина выглядела… реально как на похоронах. Строгое чёрное платье с очень серьёзным вырезом на груди, чёрная шляпка с вуалью и тонкая нитка жемчуга на шее.

– Благодарю вас за то, что вы сегодня здесь, – начала она. – Артур Альбертович всегда говорил, что истинная ценность юриста измеряется не только выигранными делами, но и тем наследием, которое он оставляет!

Я никогда такого не говорил. Никогда!

– Сегодняшний аукцион поддержит новую программу фонда – правовую защиту людей, которые не могут позволить себе адвоката!

«Чего‑чего⁈ Ты⁈ Ты и бесплатно⁈ Ира… а ты не врёшь ли?»

То, что говорила моя бывшая жена, никак не… могло вписаться в её привычный образ. Она всегда считала одно: либо человек может платить, либо ему не нужна помощь. И, зная, насколько твёрдо она придерживалась этого правила, я просто не мог поверить в услышанное.

Фонд существовал: у него были сайт, попечительский совет, спонсоры и договоры. Коллекция тоже перешла Ирине законно по нотариальному соглашению о разделе имущества. Но картину перед торгами продали недавно созданному ООО «Арт‑Депо», и я хотел понять, зачем в цепочке появился этот посредник, сколько денег получит фонд и какая сумма останется продавцу.

Подозрения у меня были. Доказательств – пока нет.

– … ваши покупки – это вклад в справедливость, которой Артур посвятил всю свою жизнь.

Она говорила… правильно, с одной стороны, чтобы купили, чтобы радовались этому… а я смотрел на неё и поражался. Она превратила мою смерть в бренд…

Аплодисменты снова наполнили зал, Ирина сошла с подиума, и торги возобновились.

Предметы интерьера сменяли друг друга. Современная живопись вызвала особый ажиотаж. Картина абстракциониста, оценённая в полтора миллиона, ушла за четыре.

И тут началось. Аукционист откашлялся и заявил:

– Уважаемые дамы и господа, мы переходим к завершающему лоту первой сессии.

Я повернулся к аукционисту.

– Лот номер тридцать восемь!

Помощники вынесли на подиум небольшой мольберт, на котором стоял холст, завешенный чёрной тканью. Аукционист сдёрнул ткань.

В обновлённом каталоге рядом с тридцать восьмым лотом была вклеена полоска бумаги: по заявлению ООО «Арт‑Депо» стартовую цену снизили с пятидесяти до десяти тысяч рублей.

– Любительский пейзаж неизвестного автора, – объявил он с лёгкой усмешкой в голосе. – Символическая начальная цена… и‑и‑и‑и… десять тысяч рублей!

«Зачем „Арт‑Депо“ так сильно снизило старт? – задумался я».

В зале раздался смех, ибо на фоне антикварных часов и абстракций за миллионы это выглядело как оскорбление. Но я не смеялся, а смотрел на Ларина. А тот аж привстал со своего места, глядя на картину.

«Сколько же у тебя денег, на самом деле?»

– Десять тысяч, – повторил аукционист, глядя в зал. – Никто не желает приобрести этот шедевр?

Смех усилился, и тогда Ларин встал в полный рост.