— Ты это уже говорил, Лёша, — тихо произнесла она. — Три года назад, когда бросил ту, с которой жил. Сказал, что всё изменится. А потом… — она не договорила, махнула рукой.

«Ну, это уже хоть что-то. Любопытно, а если я здесь, в этом теле, то сам Лёша мёртв? Умер тогда, когда я попал сюда? Такое же может быть?»

— Я знаю, — поторопился я ответить. — Мам, я не прошу тебя верить мне на слово. Но ты сама всё увидишь!

Она повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала.

— Случилось-то что? — спросила она снова. — Ты вообще работаешь?

— Да. Юристом в конторе Когана.

Она хмыкнула.

— У Когана? Ты же говорил, что он тебя выгнать хотел.

— Было дело, — я кивнул и потянулся за вторым пирожком. — Но утром я нашёл доказательство, которое перевернуло проигрышное дело, и Коган разорвал приказ об увольнении.

И тут меня осенило: а она ведь не верит мне! Она смотрела на меня… как это описывали в книгах? Испытывающе? Да, наверное, так. Она пыталась понять, где я вру, почему я вру, но не могла найти этого. Я был честен с ней. С чужой женщиной.

— Ну ладно. — Она встала, забрала мою тарелку и поставила передо мной пирожки. — Это… с капустой.

Я откусил пирожок и поймал экстаз гурмана! Тесто было мягким, горячим, начинка — сочной.

А что дальше-то? Что я должен сделать, чтобы чувствовать себя комфортно? Что я должен изменить в взаимоотношениях с не своей мамой? Как мне во всём этом разобраться?

Но, на удивление, ситуация разрешилась сама. Мама посидела, помолчала и заварила нам чай. А затем около часа просто говорила. Обо всём. Рассказывала про соседей, про тётю Зину, у которой крыша протекает, а работники ЖЭКа не идут, про кота Мурзика, который пропал на три дня и вернулся с оторванным ухом. Про то, что пенсию проиндексировали, но цены в магазине выросли так, что разницы нет.

И я всё это слушал, не перебивал, не давал советов, не решал проблемы. Я был сыном, который сидит на кухне и слушает мать. И… наверное, мне захотелось зарыдать.

Находясь здесь, вот в этой ситуации, в чужом теле, рядом с чужой мамой, я вспоминал свою маму. Вспоминал, как много мы ещё всего не обсудили. Вспоминал, как рано она ушла и как мне было больно и плохо. А сейчас я слушал эту женщину и чувствовал себя её сыном. Её монолог заполнял меня. Боже… как же я соскучился по ней…

В какой-то момент она замолчала и посмотрела на меня долгим, тёплым взглядом.

— Ты похудел, — сказала она. — И выглядишь… по-другому… взрослее, что ли.

— Пришлось повзрослеть, — ответил я, сдерживая в себе эмоции. — Я говорил, что люди меняются.

И тут в кармане завибрировал телефон. Я извинился, достал его и увидел имя на экране:

«Андрей Селезнёв».

Я поднялся из-за стола.

— Мам, мне нужно взять звонок. По работе.

— Иди, иди, — она махнула рукой. — Я тут посуду помою.

Я вышел в коридор, прикрыл дверь на кухню и принял вызов.

— Смирнов? — Голос у Андрея был почти таким же, как и у его брата. — Я прочитал тут твою бумажку…

— И что скажете?

— Скажу, что твоя идея — дерьмо, — Андрей хмыкнул. — Ты предлагаешь мне ждать три года? Я тебе что, банк?

«Однако ты прямо сейчас звонишь мне, потому что понимаешь: моё предложение выглядит очень прилично».

— Нет, Андрей. Я не считаю, что вы банк, и именно поэтому вы должны понять: моё предложение больше, чем вы просили. Кроме того, у вас есть страховка, за счёт квартиры Сергея.

Андрей ничего на это не ответил. Он всё это сам прекрасно видел, просто, видимо, хотел услышать от меня все подтверждения.

— Я не собираюсь ждать три года, — наконец сказал он. — Сергей через полгода перестанет платить, и он всегда так делает! Обещает, а потом…

— Не перестанет, — отрезал я. — Потому что если он пропустит один платёж, вы получите право обратить взыскание на его однокомнатную квартиру. Мы же с вами будем составлять договор, регистрировать его, так что всё официально, и вы будете залогодержателем.

Наступила тишина. Андрей молчал, ну, наверное, минуту, не меньше. Я слышал, как он пыхтел в трубку, видимо, о чём-то думая, и слышал, как мама гремит посудой на кухне.

— Ладно, допустим, — наконец заговорил он. — Сколько стоит эта его однушка? Миллион?

— Нет, не миллион. Я мониторил рынок, и примерная цена — около трёх с половиной миллионов. Не меньше! Так что я уверен, этого более чем достаточно для покрытия ваших требований.

— А если он квартиру перепишет? На девку там или ещё кого?

«Так вот для чего ты звонишь — хочешь услышать о рисках… Но ты уже согласился, Андрей. Своим звонком мне ты это показал».

— Не перепишет. Залог в силу договора регистрируется в Росреестре. Любые сделки с квартирой будут невозможны без вашего согласия.

Андрей снова замолчал. Я стоял в тёмном коридоре, смотрел на старые фотографии на стенах: на себя в школе, с отцом, на себя маленького, с испачканным вареньем лицом, и ждал.

— Ладно, — достаточно быстро ответил собеседник. — Допустим, мне это интересно.

— Вот и…

— Но я ничего не собираюсь отменять, — перебил меня он. — Покупатель уже есть, и деньги у него на руках! Завтра в одиннадцать мы идём к нотариусу.

— Я знаю, — ответил я. — Поэтому я и говорю с вами сейчас. Если вы согласны рассмотреть моё предложение, я приготовлю все документы к завтрашнему утру. Но мне нужна ваша принципиальная договорённость и подпись Сергея под основными параметрами.

— Подпись Сергея? — Андрей аж рассмеялся. — Да он скорее удавится, чем что-то подпишет. Ваше предложение не…

— Сергей уже согласился на эти условия, — сказал я.

Хотя это была полуправдой, потому что Сергей согласился на рассрочку, но конкретные цифры он видел только в общих чертах. Но я был уверен, что он подпишет. Выбора у него не было.

— Ладно, Смирнов. — Голос Андрея стал сухим. — Вот моё условие: если сегодня до восьми вечера я увижу подписанный Сергеем документ с этими параметрами — первый взнос, общая цена, срок, обеспечение, то я переношу сделку с покупателем. Если до восьми вечера ничего нет — больше мы не разговариваем. И завтра в одиннадцать я продаю долю.

— Договорились, — ответил я. — До восьми вечера.

Я сбросил вызов, посмотрел на часы. Прикинул, что у меня оставалось всего четыре часа, чтобы вернуться в город, найти Сергея, заставить его подписать документ и отправить фото Андрею. Но сначала я должен был кое-что сделать.

Я вернулся на кухню ровно в тот момент, когда мама домыла посуду. Беглого взгляда хватило, чтобы увидеть бытовую проблему:

— Мам, у тебя кран на кухне течёт, — сказал я.

Она обернулась, посмотрела на меня и как-то безразлично начала вытирать руки о полотенце. И всё же она ответила:

— Да уж месяц как течёт. Я вызывала мастера из ЖЭКа, а они… — Она махнула рукой. — Придут, говорят, на следующей неделе, а вода капает.

— Где у вас инструменты? — спросил я.

— Инструменты? У вас? — она уставилась на меня.

— У нас.

— Лёша, — у неё была забавная интонация. Даже не знаю, с чем её можно было сравнить. Неверие? Да, наверное, так. — ты же никогда руками ничего не умел. В школе тебе полку повесить не могли заставить, ты гвоздь молотком по пальцу бил.

— Пришлось научиться, — ответил я. — Инструменты есть?

Она показала на ящик в коридоре, сказала, мол, от отца осталось. У меня тут же в голове отложилось, что у Смирнова папы больше нет. В ящике я нашёл разводной ключ, отвёртку, изоленту и кусок старой прокладки.

Со всем этим делом залез под раковину. Кран был старый, советский, с керамическими вкладышами. Ну и там всё по стандарту: прикипевшая гайка. Я упёрся ногой в трубу и приложил усилие, гайка поддалась, но с хрустом. Дальше было дело техники. Я заменил прокладку, закрутил всё обратно, включил воду.

— Не течёт, — сказала мать, склонив голову набок и глядя на кран. — Ты… правда починил?

— Правда. — Я вытер руки о тряпку.

Затем я прошёл в комнату. Полка над диваном висела криво, один угол её отвалился от стены. Я нашёл дюбель, просверлил новое отверстие, посадил полку на саморезы. Она встала ровно.