Я пытаюсь вырваться. Пытаюсь повернуть голову, оттолкнуть его, вернуть себе контроль над собственным телом, но внутри звенящая пустота. Физически и эмоционально я выжжена дотла. Сил больше нет. Никаких. Эта глухая безнадёжность затапливает сознание, и я просто обмякаю в его руках.

Я сдаюсь.

Даниил чувствует эту покорность. Его поцелуи спускаются ниже, обжигая линию челюсти и перемещаясь на мою шею. Его дыхание кажется слишком горячим. Пальцы — уверенные, чуть прохладные — нащупывают пуговицы на рубашке. Ткань поддаётся с тихим шорохом, обнажая мои ключицы.

Сквозь туман в голове я смутно осознаю, что эта рубашка принадлежит ему же, и от этого реальность кажется ещё более размытой.

Из последних сил я скашиваю глаза в сторону барной стойки. Бросаю один, короткий и прощальный взгляд на свой мобильный.

Спасения не будет.

Я закрываю глаза, позволяя темноте окончательно забрать меня.

Дверь парадной захлопнулась за спиной. Всё. Этот звук... он отсек от меня прошлую жизнь. Навсегда.

Я сделала пару шагов по крыльцу и застряла. Ноги вообще не держали, горло саднило. Холод дикий, а на мне только рубашка Даниила... вся смята, пуговицы как попало застегнуты. Кожа на шее горела. Мерзко.

А с неба хлопьями валил снег. Медленный, жирный такой. Лез в глаза, падал на лоб, таял на ключицах. Зачем я уставилась наверх? Чего я там не видела? Наверное, просто боялась опустить голову и увидеть свои руки.

Снег кружился, чистый, слепяще-белый. До тошноты правильный. Миру вокруг было абсолютно наплевать на то, что я только что своими руками уничтожила всё, ради чего стоило дышать.

И тут этот звук. Из-за угла. Визг тормозов, хруст обледенелой грязи.

Его машина. Олег.

Сердце не просто упало, оно как будто взорвалось внутри и осколками порезало лёгкие. Как он тут оказался? Откуда узнал адрес Даниила?

Олег выскочил из салона, рванул ко мне, но за два шага вдруг встал как вкопанный. Словно врезался в стену. И просто смотрел. Долго. Жадно, безумно, выискивая в моём лице... что? Шутку? Розыгрыш? Кошмарный сон? Хоть что-то, что спасло бы его от того, что он уже понял.

— Что происходит, Саш?

Голос у него дрожал. А я молчала. Сколько мы так стояли? Вечность? Снег таял на щеках, ледяные струйки текли за шиворот. Будто слёзы. Только я не плакала. У меня внутри всё выгорело до состояния пепла, откуда там слезам взяться.

— Олег… Прости меня. Я совершила ошибку.

Какое же убогое слово. «Ошибка». Будто я чашку разбила или автобус перепутала. Разве можно назвать ошибкой осознанное, хладнокровное убийство чужого доверия?

Олег медленно моргнул. Губы у него беспомощно приоткрылись, лицо побледнело на глазах, взгляд стал стеклянным.

— …Ты лжёшь. Ты же просто назло мне это говоришь, да? Саш?

— Нет. Я сделала это. Я переспала с ним, Олег. Я изменила тебе.

Какая же я тварь. Зачем я произнесла это вслух? Добила его. Чтобы наверняка. Чтобы не остановить, не склеить.

В его глазах в эту секунду что-то с треском лопнуло. Как стекло трескается от удара. Он сделал шаг вперёд, почти налетел на меня, схватил пальцами за подбородок. Сжал до боли, руки у него ходуном ходили. Он заставил меня поднять голову.

— Посмотри на меня! Ну! В глаза мне смотри! Ты не такая, слышишь? Я же тебя знаю, ты не могла! Скажи, что наврала. Скажи, что ты дура, что так прикололась, что ненавидишь меня, да что угодно! Я поверю. Клянусь тебе, прямо сейчас сядем в машину и уедем, я всё забуду. Всё. Саша, блядь, не молчи! Скажи, что это неправда!

Я думала, у меня разорвется сердце. Физически разорвется. Мне хотелось выть, упасть перед ним на колени, целовать его руки, умолять о прощении... но нельзя. Нельзя. Я уже всё сломала. Ему со мной будет только хуже, я ядовитая, я всё порчу.

Я пересилила себя и отвернулась, уставившись куда-то в темноту, в облезлый забор.

— Я сделала это. Отпусти меня, пожалуйста. Хватит. Не делай ещё больнее.

Его пальцы на моем лице вдруг стали чужими. Обмякли. Олег смотрел на меня так долго, что этот взгляд, кажется, выжег во мне дыру. Ни криков, ни злости. Ничего. Ужасающая, мёртвая пустота. А потом он просто убрал руку. Медленно. Спокойно. Без единого слова.

Развернулся. Пошёл к машине как-то странно, неловко, покачиваясь, словно пьяный или ослепший. Хлопнула дверца. Движок взвыл, колёса крутанулись по каше.

Он уехал. Красные огни растворились в снегопаде.

Всё. Конец.

И навалилась тишина. В ушах зазвенело. Только бесконечный снег сыпал и сыпал, заметая его следы. Силы просто выключили. Ноги подогнулись, я рухнула коленями в сугроб, а потом как-то боком завалилась на спину.

Лежу в заснеженной траве, смотрю в серое месиво над головой. Холода не чувствовала. Ничего не чувствовала. Где-то совсем далеко, с окраины, донёсся звон колокола храма. Медленный такой, тяжёлый. Гробовой. Раз. Два.

Внутри было глухо. Ни мыслей, ни боли — её просто отключило, когда наступил предел. Но там, на самом дне этой черноты, под рёбрами, вдруг что-то слабо блеснуло. Дёрнулось.

Не надежда, нет, какая к чёрту надежда после такого. Просто жуткая мысль: а лёгкие-то дышат. Воздух заходит и выходит. Сердце толкает кровь. Я просила дать мне шанс. Молила и клялась, что буду его ценить. И мне его дали. Я жива. Меня услышали.

Урок 45.

Урок 45.

ОЛЕГ

Пять месяцев. Сто пятьдесят дней. Или сколько там. Я уже не считал, плевать.

Басы бьют в грудину. В этом лофте душно, воняет пивом и дудками. Выпускной, надо же. Все эти идиоты вокруг прыгают, визжат, празднуют свободу. Какую свободу? От чего? Они думают, что если получили кусок картона, то жизнь теперь пойдёт как надо. Стадо.

Я сидел на убогом кожаном диване в углу, раскинув ноги. Наверное, со стороны казалось, что я просто высокомерный ублюдок, который уже оттусовал своё. В принципе, так оно и есть.

Мне всегда было насрать на них. Но сегодня внутри было как-то особенно мерзко. Чувство, когда вокруг орёт толпа, а у тебя в голове тишина. Ты как будто под водой. Звуки долетают смазанными, далёкими.

— Олежек, ну ты чего один скучаешь? — Римма навалилась сбоку, обдав меня запахом алкоголя. Положила свою ладонь мне на бедро, скользнула выше. — Пошли танцевать. Все же смотрят. Чего ты как неродной?

Я посмотрел на её руку. Потом на её лицо. Тонна штукатурки, губы блестят. И этот взгляд — сучка уверена, что ей никто не откажет. Тем более сегодня. Она ведь так долго крутилась рядом.

— Руку убери, — цежу я. Спокойно, даже не повышая голоса.

Она не поняла. Наверное, решила, что я заигрываю. Рассмеялась, полезла ближе, попыталась коснуться моей шеи.

— Да ладно тебе, брось...

Я резко перехватил её за запястье и сжал. Настолько сильно, что она пискнула. Музыка вокруг на секунду показалась тише, или мне просто так захотелось. Пару человек обернулись.

— Я сказал: убрала руки и пошла нахер отсюда, — выплюнул я ей прямо в лицо. Оттолкнул её руку так, что она покачнулась на своих каблуках. — Ещё раз подойдёшь — пожалеешь.

Римма вспыхнула, рот перекосило от обиды. Кто-то из её подпевал зашептался.

Я поднялся, швырнул пустой стакан на столик и пошёл к выходу. Куртку перекинул через плечо. Тошнит. От этого места, от этих лиц, от самого себя.

На улице хреначил дождь. Тяжёлый, весенний, смывающий всю эту фальшивую праздничную грязь. Я добежал до машины, прыгнул на водительское сиденье и с грохотом закрыл дверь. Вода тут же забарабанила по крыше. Хорошо. Хоть какой-то монотонный звук вместо этой долбёжки.

Я уставился на приборную панель. Пять месяцев. Она ведь даже не заблокировала меня, просто… исчезла. Словно её и не было. Словно той ночи у дома того урода не существовало.

Я вспомнил её взгляд, этот холодный, мёртвый голос. Изменила. С этим системным, правильным ушлёпком. Почему с ним? Что в нём есть такого, чего не было во мне? Я ведь готов был простить. Всё готов был стереть, только бы она не молчала. А она просто повернулась спиной.