«Она там, — стучало в висках. — Она ждёт. Или не ждёт. Или… боги, пусть она просто будет цела».

Он не позволял себе думать о плохом — эта дверь была плотно закрыта, запечатана железной волей. Но стоило представить её лицо, как внутри всё переворачивалось: от нежности становилось больно, от страха — холодно, а от желания увидеть её прямо сейчас — невыносимо горячо.

«Если её нет… если что-то случилось…» — мысль царапнула, и Алор тут же оборвал её, как перерезал канат. Нет. Сейчас он не имеет права на сомнения. Сейчас у него есть только одна цель — добраться до дворца, ворваться в эти тяжёлые двери, пронестись по коридорам, где каждый камень помнит её шаги, и найти её.

И когда впереди показались башни, когда золочёные шпили вонзились в небо, как обещание, что всё возможно, Алор на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание и тут же снова рванул вперёд.

«Я здесь, — шептал он, не слыша собственного голоса за стуком сердца. — Я вернулся. И теперь уже никуда не уйду».

Линна спускалась по лестнице, и вдруг её пронзил лёгкий трепет, будто по коже скользнул тёплый луч солнца в прохладный день. Он рос, ширился, проникал глубже, до самого сердца, и она не выдержала: сорвалась с места, побежала, не замечая ступеней, только чувствуя, как бешено колотится сердце, а потом всё оборвалось, замерло, будто мир на секунду перестал дышать.

И тут она увидела его.

Он стоял внизу, посреди зала, и смотрел на неё так, словно весь этот дворец, все эти стены и колонны были лишь рамкой для одного-единственного взгляда. В его глазах было столько ожидания, столько боли, столько любви, что у Линны подкосились колени, но она не упала — она рванулась вперёд, и резко остановилась в шаге от него.

— Алор, — выдохнула она, и радость, которую она так долго прятала, рвалась наружу, как музыка, как свет, как обещание счастья. — Ты вернулся…

Ей хотелось упасть в его объятия, раствориться в нём, забыть все дни, когда она засыпала, шепча его имя, как молитву. Но он смотрел так пристально, так серьёзно, будто боялся спугнуть это мгновение, будто если он моргнёт — она исчезнет. И от этой серьёзности Линна вдруг заколебалась, замерла, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Ты вернулся, — повторила она тише, будто проверяя слово на вкус, убеждаясь, что оно настоящее.

— Я не могу улететь, — хрипло произнёс Алор, и голос его был неровным, будто каждое слово давалось ему с усилием, как если бы он годами копил их, чтобы сейчас выплеснуть разом. — Не могу оставить тебя. Не могу думать о долге, когда ты здесь, и когда каждая минута без тебя, как пустота, которая сожрёт меня заживо. Я думал, что смогу. Думал, что долг сильнее. Но он не сильнее. Ничто не сильнее того, что я к тебе чувствую.

Линна закрыла лицо руками и заплакала от облегчения, от счастья, от того, что наконец-то они вместе. Слезы бежали по её щекам, и она даже не пыталась их вытереть: пусть текут, пусть смывают все страхи, все ночи без сна, все минуты, когда она шептала: «Только бы он вернулся».

— Я буду с тобой, пока ты нуждаешься во мне, любимая, — тихо сказал Алор, и шагнул к ней заключив в крепкие объятия. Его хвост мягко, бережно обвил её талию, как шёлковый шарф, как клятва, как невидимая нить, которая больше никогда не порвётся. А её руки легли на его плечи, и в этом прикосновении не было ничего лишнего, только правда, только жизнь, только то, что не нужно объяснять словами.

— Ты остаёшься? — прошептала Линна, будто боялась спугнуть ответ.

— Остаюсь, — ответил он, и в этом единственном слове было больше, чем во всех клятвах, которые когда-либо звучали в этом дворце.

— Навсегда?

— Навсегда.

Линна прижалась к Алору, вдыхая его запах — запах звёзд, ветра и чего-то бесконечно родного — и прошептала:

— Я же говорила: я буду верить в тебя. Не в богов, не в легенды. А в тебя.

— Знаю, — ответил он и впервые за всё время улыбнулся так, что улыбка дошла до самых глаз, согревая всё вокруг. — Именно поэтому я остаюсь. Я всё думал, как ты отреагируешь на моё появление…, представлял себе разные картины: то ты бросишься ко мне, то оттолкнёшь, то скажешь, что забыла… И теперь, когда ты стоишь здесь, я хочу только одного: поговорить с тобой наедине.

— Конечно, — кивнула Линна и растерянно оглянулась, будто искала укромный уголок, где никто не помешает. — Да… мы и так одни.

Алор не отрывал от неё взгляда. Горло пересохло, сердце отбивало бешеный ритм, кожу заливал жар, и всё вокруг — каменные плиты, колонны, тени в углах — стало неважным. Важен был только этот миг. Только она.

Слёзы снова подступили к глазам, и Линна с огромным трудом сдержала их.

— Мне нужна всего одна минутка, — тихо сказала она, успокаиваясь.

— А как ты посмотришь на то, если я предложу тебе провести вместе со мной миллионы минут?

— Не понимаю… — Линна улыбнулась, и улыбка получилась дрожащей, как пламя свечи на ветру.

— Перед тобой стоит тот, кто тебя любит, — повторил Алор, глядя ей прямо в глаза, не отводя взгляда, не пряча ни боли, ни нежности, ни страха потерять это мгновение. — И я спрашиваю тебя: согласна ли ты разделить со мной жизнь? Примешь ли ты меня таким, какой я есть? Соединишь ли свою жизнь с моей? Твой мир станет моим миром, потому что мой мир — это ты. Он войдёт в моё сердце, как вошла в него ты. Если ты примешь меня.

— Я была твоей с самой первой секунды и останусь ею до последней, — прошептала Линна и прижала одну ладонь к его сердцу, а другую — к своему, будто хотела соединить их биение, сделать так, чтобы они звучали в унисон. — Моё сердце ожило, и теперь оно бьётся вместе с твоим.

Она обняла его, крепко, отчаянно, как обнимают того, кого боялись потерять навсегда. А он обнял её в ответ так, будто хотел спрятать от всего мира, защитить от любой беды, удержать в своих руках, чтобы больше никогда не отпускать.

Их губы встретились, сначала осторожно, словно проверяя, правда ли это, не сон ли. А потом страсть прорвалась наружу, сметая все преграды, все страхи, все «а вдруг». Поцелуй был не просто обещанием — он был клятвой, написанной не чернилами, а дыханием, не словами, а теплом, не мыслями, а самой жизнью.

Когда они наконец оторвались друг от друга, задыхаясь, с горящими глазами, Алор прижал лоб к её лбу и прошептал:

— Теперь я дома.

— Дома? — вдруг лукаво улыбнулась Линна, и Алор чуть насторожился, будто ждал какой-то весёлой, но опасной шутки.

— Наш дом там, — она уверенно ткнула пальцем вверх, в сторону звёзд, которые даже сквозь высокие окна дворца казались близкими, будто их можно было достать рукой. А потом, не давая ему вставить ни слова, Линна затараторила, рассказывая всё, что случилось за эти дни: про Морнтара, про внезапное вторжение, про битву, про Ясмин, про то, как Кэйрон решился на невозможное, и как весь мир будто перевернулся и встал на новые пути. Она говорила быстро, взахлёб, то размахивая руками, то хватая Алора за рукав, чтобы подчеркнуть самое важное, а он слушал, ловя каждое слово.

— Главное, — Линна чуть понизила голос, будто делилась самой драгоценной тайной, и глаза у неё вспыхнули не просто радостью, а каким-то особенным, свободным светом, — отец женился. И у него будет сын. Понимаешь, Алор? Теперь я свободна. Отец счастлив, у королевства есть наследник, а у меня… у меня есть ты. И звёзды. И целая вселенная, которую мы можем открыть вместе. Я могу улететь с тобой, не боясь, что папочка останется один, как и королевство. Им больше не нужна моя жертва, не нужно, чтобы я сидела здесь и держала всё на себе. Теперь у них есть будущее — своё, отдельное, а моё… моё теперь там, где ты. И мы летим путешествовать к звёздам! — говорила она, сверкая глазами. — Я свободна! Больше никаких цепей, никаких запертых дверей, никаких «ты должна остаться здесь». Теперь я могу смотреть на небо и знать, что оно не просто картинка над головой, а дорога. Наша дорога.

Алор не выдержал — схватил её и закружил, так что подол платья взметнулся, а волосы Линны разлетелись огненным вихрем. Они оба смеялись, и смех этот был не просто радостью — он был облегчением, победой, музыкой, которую они наконец-то могли позволить себе услышать. Они были вместе. Их путь, их дорога теперь были одной на двоих, и оба этого страстно желали. Им не нужно было объяснять друг другу, что значит «всё преодолеть»: они уже знали, что смогут, потому что рядом будет тот, кто не даст упасть.