— Пожалуй, ты прав, — сказала она нарочно легко, будто взвешивала не судьбу, а меню на ужин. — Стоит рассмотреть его как будущего супруга. Объединение наших королевств сделает наши земли могущественнее. Особенно теперь, в союзе с рихтэнами. Очень практично.
Алор едва заметно побледнел, так, что это заметил бы только тот, кто знал каждую его черту.
— Практично, Ваше Высочество, — процедил он, и в этих словах было больше боли, чем он позволил себе показать.
Линна фыркнула, и ослепительно улыбаясь, повернулась к очередному поклоннику, который уже ждал своего шанса.
— А теперь, я потанцую, — сказала она, вкладывая руку в ладонь поклонника. — Танцы — это ведь не политика. В них можно просто кружиться и не думать ни о союзах, ни о коронах.
Поклонник расплылся в счастливой улыбке и повёл её в круг танцующих. Алор остался стоять у стола, глядя ей вслед. Кэйрон подошёл и хлопнул его по плечу, не сильно, но достаточно, чтобы вернуть к реальности.
— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал он. — Ты думаешь, что скрываешь чувства. А твой хвост всё рассказывает за тебя.
Алор наконец выдохнул, и в этом выдохе было столько усталости, что он казался старше своих лет.
— Пусть рассказывает, — глухо ответил он. — Главное, чтобы она не услышала.
В зале звенела музыка, кружились пары, переливались огни, и вечер, такой яркий и шумный, будто специально старался заглушить то, что нельзя было произнести вслух. Но где-то между тактами, между взглядами и полусловами, правда всё равно пробивалась наружу, как свет сквозь щели в ставнях.
Периодически до слуха Алора доносился её смех — звонкий, лёгкий, будто она и не подозревала, что каждый этот звук вонзается в него, как игла. Он не сводил с неё взгляда, как и положено телохранителю. Но в том, как он смотрел, не было ничего профессионального: это был голод, который он не мог утолить, и ярость, которую не мог обуздать.
Сейчас Линна стояла посреди зала в окружении поклонников, запрокинув рыжую головку, и вытворяла эти ослепительные женские штучки, которые, по сути, не требовали от неё ничего, кроме как быть самой собой: неотразимой. Дразнящий взгляд, стрельба жизнерадостными глазками, покусывание восхитительной нижней губы… И Алор не мог отвести от неё глаз.
Эта парочка — она и Фэррис — пребывала в собственном мирке, не замечая никого вокруг. Перед глазами Алора стояла именно та картина, в которую он сам её подталкивал, и это приводило его в ярость. Он сам сказал: «будет прекрасным мужем». Он сам произнёс это своим ровным, проклято-спокойным голосом, будто зачитывал пункт договора. И вот теперь — пожалуйста: она подумала. Она думала так громко, что весь зал слышал.
И мир в его глазах, окружающий Линну, полностью исчез. Переполненный зал, музыка, голоса, смех — всё побледнело, отступило, будто осталось за стеной из стекла, через которое он мог только смотреть, но не мог дотянуться. Через эту стену до него долетел шорох её волос и лёгкое дуновение воздуха, когда её рука поднялась к лицу Фэрриса. Затем, внезапно, единственным звуком, который он слышал, стал оглушительный шум крови в ушах, когда он увидел, как её тонкий палец спустился по изгибу щеки напыщенного принца, задержавшись на подбородке. В животе всё перетянулось тугим узлом, а сердце начало отбивать неровное стаккато гнева и не только гнева, но и чего-то более глубокого, более тёмного, что он не хотел называть.
Как зачарованный, Алор невольно поднёс руку к своему лицу. Пальцы Линны обводили едва заметно прорисовывающиеся очертания бородки на подбородке Фэрриса, и тот сиял, словно уже объявили об их помолвке. В этот момент Алор горячо пожелал врезать в эту идеальную челюсть. Разнести её одним ударом, чтобы «кружевной» перестал так сиять. Чтобы перестал смотреть на Линну так, будто она уже его.
Не обращая внимания на удивлённый взгляд Кэйрона, он выводил на своём лице те же линии, те же прикосновения — он подражал ей, не осознавая этого, будто его пальцы хотели знать, каково это — быть тем, кого она касается. Его глаза пожирали её с такой жадностью, что Линна пустилась бы наутёк, если бы повернулась. Но она не повернулась. Потому что была слишком занята: глядела на этого кружевного болвана обожающим взглядом.
А Линна это делала нарочно. Она мстила ему. Три дня он был холоден с ней, три дня он игнорировал её, три дня пропадал в гроте со своим проклятым кораблём, будто металл и провода значили для него больше, чем её улыбка. А потом, словно этого было мало, он сам, своими собственными губами, сказал ей, что Фэррис — отличная партия.
«Что ж, — думала Линна, улыбаясь Фэррису так, будто перед ней был весь мир, — хочешь холодности, Алор? Получишь жар. Хочешь держать меня на расстоянии? Я покажу тебе, каково это — смотреть, как расстояние растёт. Не со мной, а от тебя»
Она знала, что Алор смотрит. Чувствовала его взгляд кожей, как чувствуют жар огня, не глядя на пламя. И каждый её смех, каждый наклон головы, каждое прикосновение к руке Фэрриса было адресовано не принцу — оно было адресовано тени у стены, тому, кто отказался быть кем-то большим, чем тень.
— Ну и влип же ты, приятель, — тихо произнёс Дарквен, подходя ближе. Его голос звучал без насмешки, скорее с усталым сочувствием мужчины, который видел подобное раньше и знал, чем это кончается.
Алор вздрогнул, будто очнулся от кошмара, который на самом деле был явью. Голос Дарквена разбил фантазии, которых он так хотел избежать.
— И ты не хочешь, чтобы она принадлежала ему, — продолжил Дарквен, и в его голосе была не догадка, а констатация. — Это ясно даже тому, кто не умеет читать сердца.
Алор промолчал. Что он мог сказать? Что каждый раз, когда он говорил ей «нет», его собственное сердце кричало «да»?
— Я не имею права, — хрипло произнёс он.
— Я не спрашивал, имеешь ли ты право, — спокойно ответил Дарквен. — Я сказал, что ты не хочешь. А право — это другое. Право — это про закон. Хотеть — это про тебя.
И снова раздался звонкий, мелодичный смех — это подошли Линна и Фэррис. Она шла, опираясь на его руку, с таким видом, будто весь этот бал устроен исключительно ради её удовольствия, а Фэррис — лишь красивое дополнение к наряду.
Линна подняла глаза и встретилась с Алором.
Несмотря на все его старания, глаза, которыми он посмотрел на неё, были тёмными и безумными. В них не осталось ни холода, ни покоя, ни привычной отстранённости, только голод, боль и что-то такое, от чего ей на мгновение стало страшно. Не за себя. За него. Потому что в этом взгляде был тот, кто сгорает заживо и не может даже крикнуть.
Она замерла, и улыбка на мгновение дрогнула. Всего на секунду, но Линна увидела. Увидела, что он понял. Что вся её игра, всё это сверканье и смех и прикосновения к Фэррису — это не победа, а месть. И месть, как и любовь, ранит не только того, кому она предназначена, но и того, кто её наносит.
Фэррис, не заметив этой тишины, снова склонился к её уху и прошептал что-то, от чего она должна была бы рассмеяться. И она рассмеялась, но смех вышел неровным, будто треснувшим колокольчиком.
«Ты тоже не умеешь прятать, — подумала она, глядя, как Алор отводит глаза. — Ты говоришь одно, а твои глаза говорят «не смей». Какой же ты лицемер. Какой несносный, невозможный лицемер»
Она отвернулась, чтобы он не увидел, как у неё блестят глаза. Да и выпила она слишком много вина. Поклонники сменяли друг друга с такой быстротой, что у неё закружилась голова, а щёки горели — от вина, от жара зала, от множества взглядов, которые скользили по ней, будто по картине, которую все хотят рассмотреть поближе, но трогать не решаются.
И тогда Линне пришла в голову идея — дерзкая, почти безумная, из тех, что посещают только после третьего бокала: увлечь танцевать Алора.
Разумеется, он не танцевал. Он стоял у колонны, окидывая взглядом толпу гостей и медленно потягивая вино с таким видом, будто был здесь не участником праздника, а его стражником. На его лице застыло выражение, которое можно было бы описать как «я здесь только потому, что кто-то должен следить, чтобы никто не унёс вазу».
