Трава передо мной заколыхалась, и сквозь высокие стебли начала пробираться чья-то фигура.

Я не сводила с неё взгляда, пока бесформенный силуэт постепенно не обрёл знакомые очертания.

Почему Эмили бежит ко мне?

— Оливия, — запыхавшись, произнесла она, остановившись передо мной. — Тебе нельзя вот так уходить одной. Я так испугалась. Обернулась, чтобы что-то тебе сказать, а тебя уже нет.

Я смотрела на неё сквозь пелену собственного безумия, словно передо мной было неизвестное науке животное. Казалось, я наблюдала за миром через стекло, находясь где-то очень далеко. Я настолько отдалилась от собственного тела, что почти впала в кататонию¹².

Эмили дёрнула меня за рукав.

— Оливия, перестань так на меня смотреть. Ты меня пугаешь! Пойдём.

Она потянула меня за собой, словно непослушного ребёнка.

Я послушно пошла следом, спотыкаясь так, будто мои ноги разучились ходить, хотя мы делали это каждый день.

Но рядом с Эмили меня неизменно накрывали воспоминания о боли и утрате. Её рука больше не приносила мне утешения по ночам. Бальтазар оставил на мне свой след. А ужас той битвы отнял у меня ребёнка.

Когда мы добрались до места привала, я опустилась на землю и наклонилась к небольшому ручью, который извивался среди пойменной равнины¹³, словно садовая змея. В воде на меня смотрела исхудавшая незнакомка с пустыми глазами, а её спутанные волосы свисали вокруг лица, будто потухшие угли.

Кто эта женщина, которая смотрит на меня?

Когда-то мои волосы сияли огнём. Я защищала слабых, двигалась легко, словно ветер, и всегда держала голову высоко.

Я покачала головой, и незнакомка повторила моё движение. Её уродливое отражение пошло рябью на холодной воде.

— Кто ты? — прошептала я. — Почему ты не можешь меня утешить? Потому что ты похожа на живой труп. Тебе нечем меня утешить.

Я тяжело вздохнула и поднялась, оглядываясь по сторонам.

Наш жалкий отряд расположился на земле и верхом на лошадях, устроив полуденный привал.

В мою сторону направлялся Марселиус. В руках он нёс что-то похожее на вяленое мясо.

Мой желудок болезненно сжался.

Он протянул мне полоску мяса.

— Вот. Тебе нужно поесть.

Я выхватила его у него из рук и принялась жадно грызть, словно изголодавшийся зверь. Последнее время я часто ела именно так. Все манеры, которыми я когда-то обладала, остались где-то позади — там, где на земле смешалась кровь Романа и моя.

Марселиус покосился на меня, затем отвёл взгляд.

— Нам нужен план.

— И что, по-твоему, мы должны планировать? — Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Мы всё ещё ищем дневник? Кинжалы Солнца и Луны? Или теперь сосредоточимся на поисках Джона Джеймса? Что для тебя сейчас важнее? — спросил Марселиус, болезненно поморщившись, встретившись со мной взглядом. Почти сразу он отвёл глаза.

— Нахуй Джона Джеймса. И тебя тоже нахуй. Искать что-либо уже бессмысленно. Бальтазар победил. Он может прийти за мной в любую минуту. Я готова умереть. Я хочу быть рядом с Романом и моим ребёнком. — Я снова провела рукой по губам. — И кроме того, я больше не хочу иметь ничего общего с воспоминаниями и записями той суки, которая меня родила.

Марселиус покачал головой.

Я доела последний кусок и уставилась на Марселиуса, словно голодная собака, надеясь, что у него найдётся ещё.

— Это всё, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Нам придётся экономить еду, пока не добудем что-нибудь ещё. Эти ебаные кайова забрали все наши запасы.

Он смачно сплюнул густую мокроту возле своих мокасин и скрестил руки на груди.

Я посмотрела на вязкий плевок, затем перевела взгляд на извилистый ручей, сбегавший с предгорий и петлявший так же бесцельно, как и моя жизнь.

— Мы не можем сдаться, Оливия. Подумай обо всех невинных людях, которым угрожает Бальтазар.

— Вот ты этим и занимайся. Я не стану тебе мешать. — Я небрежно махнула рукой.

— Блядь, Оливия! Когда ты уже придёшь в себя? Я тоже пережил потерю. И выжил.

Я резко повернулась к нему, охваченная яростью.

— Ты превратился в ублюдка, Марселиус. Ты позволил тьме боли и утраты поглотить себя. Ты пытался уничтожить Романа и убить меня. Так что не строй из себя святого, ладно?

Не дожидаясь ответа, я продолжила:

— Я никогда не смогу смириться с тем, что узнала о своей матери. О женщине, которая меня вырастила и заботилась обо мне. Она пыталась убить меня, неужели ты не понимаешь? Она ненавидела меня. Она была слишком занята тем, что трахалась с мужиками в разных эпохах, чтобы у неё осталось хоть немного любви ко мне. И теперь я буду ненавидеть её до конца своих дней. Я не хочу иметь с ней ничего общего. Чёрт… может быть, она вообще всё это и подстроила.

— О чём, чёрт возьми, ты вообще говоришь? — Марселиус нахмурился.

Я вскинула руки над головой.

— Может, их с Бальтазаром связывало нечто большее. Он знал, что она родила меня. Мама постоянно исчезала в своих экспедициях, якобы разыскивая «артефакты». — Я изобразила пальцами кавычки вокруг слова «артефакты», презрительно скривив губы. — А на самом деле, наверное, тайком бегала к нему, чтобы трахаться со своим главным любовником — Бальтазаром. А потом они вместе строили планы.

Я принялась нервно потирать ладони.

— Да! Готова поспорить, они обсуждали, как уничтожить меня, если я вдруг переживу попытку матери избавиться от меня. Спорю, именно мама умоляла его сломать меня. Это всё она подстроила.

— Оливия, ты вообще понимаешь, насколько безумно и бредово это звучит? Ты совсем потеряла связь с реальностью, — сказал Марселиус и развернулся, собираясь уйти.

Мой взгляд упал на нож в ножнах у него на поясе.

— Подожди!

— Зачем? — Он обернулся через плечо.

Я метнулась к нему, как змея, и выхватила нож из ножен.

— Оливия, что ты делаешь? — Он бросился ко мне, но я успела отвести клинок подальше.

— То, что должна была сделать уже давно.

Я резко наклонила голову и согнулась вперёд, позволив волосам упасть перед лицом. Схватив их в кулак, словно конский хвост, я одним движением отрезала не меньше двадцати пяти сантиметров.

— Оливия! — Марселиус вырвал нож у меня из рук. — Блядь… Что ты творишь?

— Я избавляюсь от памяти о своей матери. Она жила в кончиках моих волос. Я никогда их не стригла. Но теперь она умерла для меня. И я только что срезала её со своей головы. — Я подняла густые пряди, словно держала в руках скальп поверженного врага. — Здесь покоится мама — разрушительница чужих жизней, шлюха для всего света!

Я размахнулась и отбросила волосы прочь.

Порыв ветра подхватил их, разметав по воздуху.

— Летите на все четыре стороны! — крикнула я вслед разлетающимся прядям. — Исчезните из моей жизни!

Я резко повернулась к Марселлиусу.

— Вот. Видишь? У меня больше нет матери. — Я провела ребром ладони по горлу. — Для меня она умерла. Умерла! Ты слышишь?

— Да, слышу. Ты сошла с ума. Вот что я слышу. Дай знать, когда будешь готова составить хоть какой-нибудь план. — Он забрал у меня нож, убрал его обратно в ножны и пошёл дальше.

— Нам не нужен никакой план! — крикнула я ему вслед. — Всё кончено. Мы никогда не найдём этот чёртов дневник.

Я повернулась к предгорьям, где росло несколько редких деревьев. Чуть дальше виднелись другие. Лесом это назвать было нельзя — слишком уж редким он был. Но даже эти деревья казались спасением после бесконечных травянистых равнин, по которым мы неделями брели. И я решила пойти туда.

Я двинулась вдоль извилистого ручья. Когда-то журчание воды, перекатывавшейся через камни, успокаивало меня. Но теперь этот звук стал резким, словно грохот барабанов, отбивающих ритм конца той жизни, которую я когда-то знала.

Когда я вошла в рощу, она напомнила мне Сиэтл. Моя жизнь в Сиэтле теперь казалась не более чем сном, выдуманной историей. И чем дольше я о ней вспоминала, тем сильнее сомневалась, что всё это вообще было на самом деле. Неужели я действительно там жила? Неужели Ли существовал? А Папа? Тристан? Хоть кто-нибудь из моего прошлого?