— Деликатесом? — переспросила Варя, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Да, — Баал остановился напротив неё и втянул воздух, словно пробовал аромат дорогого вина. — Твоя душа, Варвара... она пахнет невероятно. Океан слёз, горечь предательств, терпкость разбитых надежд. Двадцать семь лет непрерывного страдания. Это выдержанный, редчайший урожай. Я коллекционирую души уже много тысячелетий, но такая, как твоя, попадается раз в несколько веков.

— И что дальше?, — сказала Варя.

— Я — гурман, — поправил он. — И я хочу твою душу. Поэтому я предлагаю другую сделку.

Он повернулся к Гаду, который стоял, сжав кулаки, и руны на его скулах пульсировали алым, последние искры угасающей силы.

— Я разорву вашу связь, — произнёс Баал. — Ты, Маззал, станешь свободен. Вернёшься в Бездну, восстановишь силы, займёшь своё место. Возможно, даже бросишь мне вызов, если осмелишься. А она, — он кивнул на Варю, — отдаст мне свою душу. Добровольно. Без принуждения, без обмана. Таковы правила. Душа, отданная по собственной воле, обладает особой пикантностью.

— Никогда, — выдохнул Гад. — Ты не получишь её душу.

— Подумай, — Баал вернулся в кресло и снова закинул ногу на ногу, обращаясь к Варе. — Он угасает. Ещё несколько дней и ПУФ, он просто исчезнет. Превратится в тень, в пыль, в ничто... — затем он повернулся к Гаду. — А ты не подумал, что будет с ней? Без тебя она снова станет ходячей катастрофой. Её невезение вернётся с утроенной силой. Так всегда бывает, когда разрывается демоническая привязка. Она погибнет. Медленно и мучительно. Я же предлагаю ей лёгкий исход: она просто уснёт и не проснётся. А ты будешь жить.

— Я сказал — нет, — голос Гада дрожал от ярости. — Лучше я исчезну, чем позволю тебе прикоснуться к ней.

— Как трогательно, — Баал зевнул. — Демон, влюбившийся в смертную. Такой банальный сюжет и где-то я его уже видел... Впрочем, я не тороплю. У вас есть неделя. Ровно семь дней. Если через неделю она не согласится добровольно отдать душу, я уничтожу вас обоих. И поверь, Маззал, я сделаю это с большим удовольствием.

Он поднялся, поправил манжеты и направился к двери. Проходя мимо Вари, он на мгновение задержался и втянул воздух у самого её лица.

— Вкус безнадёжности, — прошептал он. — Потрясающе.

Дверь за ним закрылась. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, давящая, как бетонная плита. Варя опустилась на кровать. Ноги не держали. Она смотрела на закрытую дверь, и перед глазами всё ещё стояло лицо Баала.

— Неделя, — прошептала она. — У нас неделя.

Гад молчал. Он стоял у окна, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки. Его отражение в тёмном стекле было похоже на призрак — бледное, размытое, почти нереальное.

— Я не отдам тебя, — наконец произнёс он. — Слышишь? Я не позволю ему забрать твою душу.

— Но ты исчезнешь...

— Пусть, — он повернулся к ней, и в его глазах она увидела то, чего не видела раньше. Решимость. — Я прожил тысячелетия, Варвара. Если мне суждено исчезнуть, то я исчезну, защищая тебя. Это будет лучший конец, чем тот, что уготовил мне Баал.

— А если есть другой способ? — тихо спросила она. — Ты говорил о том, что заключил какой-то спор с ним. Пари, которое ты проиграл, и поэтому он тебя заточил. Может быть, там есть лазейка?

Гад замер.

— Контракт, — повторил он. — Да. Контракт. Если мы найдём его... если узнаем точные условия моего заточения.. возможно, там есть то, что Баал скрыл. То, что он нарушил. Если я смогу доказать, что он жульничал...

— Стоп, какой контракт? Ты о чем?

— Я позже объясню. Самое главное , это то , что если я смогу доказать, что я не жульничал, то Совет демонов отменит моё низвержение. Наш спор будет ануоирован. Я верну свою силу. Настоящую силу, — Гад оживился, и руны на его скулах слабо замерцали. — Я смогу защитить тебя. Но для этого нужен оригинал контракта. А он хранится...

— Где?

— В библиотеке Семи Скорбей, — произнёс он с таким выражением, будто это название оставляло горький привкус во рту. — Это заброшенный монастырь. Там, в подземных хранилищах, собраны оккультные книги, запрещённые манускрипты и... договоры. В том числе мой.

— Заброшенный монастырь, — Варя усмехнулась. — Звучит как начало дешёвого фильма ужасов.

— Это не фильм ужасов, — Гад покачал головой. — Это гораздо хуже. Монастырь охраняет библиотекарь. Слепой монах по имени Отец Афанасий. Он не просто человек. Он является сторожем знаний, которые не должны покидать стены храма. И он не отдаёт эти знания просто так.

— Тогда как?

— Знание имеет цену, — медленно произнёс Гад. — Так он всегда говорит. Какую цену, никто не знает, пока он сам не спросит.

На следующий день, с рассветом, они отправились в путь. Денег не осталось, поэтому они шли пешком через промзону, а потом ловили попутку до окраины. Им повезло, что один старый фермер на ржавом пикапе согласился подбросить их до поворота к монастырю. Всю дорогу он рассказывал о своих курах и о том, что в то место «нормальные люди не ходют, потому как место там нехорошее». Варя вежливо кивала, а Гад сидел на заднем сиденье, мрачный как туча.

— Нехорошее место, — пробормотал он, когда пикап уехал, оставив их на пустынной дороге.

Монастырь Семи Скорбей стоял на холме, окружённый старым лесом. Когда-то это было величественное здание из серого камня, с высокими арками и витражными окнами. Теперь арки обвалились, витражи были выбиты, а двор зарос бурьяном. В воздухе пахло сыростью и чем-то похожим на ладан. Даже ветер здесь затихал, словно боялся нарушить покой этого места.

— Ты уверен, что здесь кто-то есть? — спросила Варя, оглядывая руины.

— Библиотекарь никогда не покидает свой пост, — ответил Гад. — Он прикован к этому месту так же, как я прикован к тебе. Только его привязка добровольная.

Они вошли через пролом в стене. Внутри монастырь был ещё более мрачным: тёмные коридоры, осыпающаяся штукатурка, статуи святых с отбитыми головами. Где-то капала вода. Где-то шуршали крысы. Варя поёжилась.

— Миленькое местечко, — пробормотала она. — Надо будет как-нибудь приехать сюда на пикник.

— Тише, — Гад поднял руку. — Слышишь?

Она прислушалась. Сначала ничего. Потом, откуда-то из глубины здания, донёсся звук. Ритмичный, монотонный. Шаги. Медленные, размеренные, как метроном. Они приближались.

Из тени вышел старик. Он был облачён в монашескую рясу, такую старую, что ткань, казалось, вот-вот рассыплется в пыль. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а глаза такие белые, незрячие, подёрнутые белёсой пеленой, смотрели в никуда. В руке он держал деревянный посох, которым постукивал по каменному полу.