— Что? — он поднял голову, и его губы блестели в тусклом свете. — Скажи.
— Пожалуйста...
— Пожалуйста — что?
— Прикоснись ко мне. Там.
Он улыбнулся. Медленно, чувственно, с оттенком того самого демонического превосходства. Но теперь это превосходство не злило её. Наоборот, теперь оно заводило.
— Как скажешь, — прошептал он.
Его рука скользнула под влажную ткань. Пальцы коснулись самых чувствительных складок, и Варя ахнула, подаваясь бёдрами навстречу. Он был нежен и осторожен. Сначала просто гладил, изучая её, находя ритм, который заставлял её дыхание сбиваться. Затем его пальцы скользнули ниже, раздвигая влажные складки, находя ту самую точку, маленький, пульсирующий бугорок, и начали медленно, мучительно медленно ласкать.
Она чувствовала, как его пальцы двигались по кругу, сначала медленно, затем быстрее, увереннее, находя идеальный ритм. Одновременно его губы снова сомкнулись вокруг её вершинки. И это сочетание нежных, дразнящих ласок внизу и горячий, влажного языка наверху, сводило её с ума. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Тугое, горячее, требовательное. Мышцы живота сжимались, бёдра двигались в такт его движениям, из горла вырывались стоны, которые она больше не пыталась сдерживать.
— Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь... Я чувствую каждую твою эмоцию... каждый всплеск... Ты сводишь меня с ума...
Его пальцы ускорились. Теперь он ласкал её быстрее, настойчивее, чуть сильнее надавливая и Варя чувствовала, что вот-вот сорвётся. Её дыхание стало рваным, прерывистым, перед глазами всё плыло. Она вцепилась в его волосы, прижимая его голову к своей груди, и закричала. Не сдерживаясь, не думая о том, что их могут услышать.
Удовольствие накатило волной, такой горячей, пульсирующей, ослепительной. Её тело выгнулось дугой, бёдра сжались вокруг его руки. Он не останавливался, продолжая ласкать её, продлевая удовольствие, пока она не обмякла в его руках, дрожащая, обессиленная, совершенно опустошённая.
— Эй, голубки! — вдруг дверь парной открылась и на пороге втал Сан Саныч, слегка покачиваясь и щурясь от пара. В руке он держал бутылку кефира, а его мятый пиджак был накинут прямо на голое тело. — Михей сказал, вы тут греетесь. А я вот подумал: чего это я один сижу, Ницше читаю? Дайте, думаю, к людям пойду. У вас тут тепло. И пахнет хорошо. Эвкалипт?
Варя вскрикнула и схватила простыню, прижимая её к груди. Гад издал звук, больше всего напоминающий рычание разъярённого тигра.
— Сан Саныч, — процедил он, и воздух вокруг него начал сгущаться, — у вас есть ровно три секунды, чтобы закрыть дверь с той стороны.
— А чего такого? — философ, казалось, совершенно не понимал ситуации. Он прищурился, вглядываясь в полумрак. — Ой. А вы это... я, кажется, не вовремя?
— Кажется?! — взревел Гад.
— Ну, извините, — Сан Саныч пожал плечами и сделал глоток кефира прямо из горла. — Я ж не знал. Думал, вы просто паритесь. А вы... ну, это... тоже паритесь. Но по-другому.
— ВОН!!!
Сан Саныч, несмотря на свою нетрезвость, ретировался с удивительной для его комплекции скоростью. Дверь захлопнулась, и в сауне снова воцарилась тишина. Только камни шипели, да где-то за стеной слышалось удаляющееся бормотание философа: «Вот так всегда... только соберёшься с людьми пообщаться... а они...»
Варя, всё ещё прижимающая простыню к груди, посмотрела на Гада. Его лицо выражало такую смесь ярости и разочарования, что она не выдержала и рассмеялась. Смех был истерический, нервный, но настоящий.
— Только не говори, — проговорила она сквозь смех, — что это тоже был баланс.
Гад медленно выдохнул, и напряжение в его плечах чуть спало. Он посмотрел на неё, всё ещё возбуждённый, всё ещё голодный, но уже с проблеском привычного сарказма в глазах.
— Если это баланс, — мрачно сказал он, — то я лично прослежу, чтобы завтра Сан Саныч поскользнулся на кефире и упал лицом в Ницше.
— Это будет нечестно по отношению к Ницше.
— Ницше переживёт. Он и не такое видел.
Варя снова рассмеялась и, потянувшись к нему, поцеловала в щёку.
— Я смотрю тебе гораздо лучше, пойдём наверх, — сказала она. — Пока сюда не заявилась Клавдия Степановна с картами Таро и святой водой.
— Я её испепелю.
