– Прием заявлений о имуществе в третье окно… – начал он, поднял глаза и осекся. – Вы же… это…

– Мне нужен старший дознаватель де Фальк.

– Его нет, – служащий все еще смотрел на него как на призрака. – Джоэла отправили домой специальным приказом.

– Каким еще приказом?

– От начальника управления. – Юноша понизил голос до почтительного шепота. – Старший дознаватель пришёл сегодня утром бледный как смерть. Начальник едва взглянул на него, и тут же зачитал приказ о принудительном отдыхе при всем составе, и велел не пускать его на порог до завтрашнего утра.

– Впервые слышу о подобных приказах. Я думал, что существуют только принудительные переработки.

– Его придумали специально для лера де Фалька, – гордо пояснил дежурный.

– Тогда мне нужен его домашний адрес.

Дежурный замялся, вспомнил, видимо, все инструкции сразу, потом посмотрел на знак Ордена, и в глаза истребителя.

– Ла‑адно, – наконец ответил он. – Особняк де Фальков, улица Старой Стражи, у Судебной площади. Да вы его сразу узнаете. Там цепи на воротах. Много цепей.

Цепи на воротах действительно были. Кованые, тяжелые, вплетенные в узор ограды так, что стали ее частью. Сам особняк стоял в глубине мощеного двора, старый, темный от времени и такой прямой и ровный, словно его строили на основании чертежей фортификационных сооружений. Ни лепнины, ни позолоты, ни модных эркеров. Дом рода, который несколько поколений подряд принципиально не тратил деньги на красоту, придерживаясь строгих нравов.

Дверь открыл не слуга. На пороге стоял высокий сухой старик с абсолютно прямой спиной, седой щеткой волос и взглядом, который Себастиан за десять лет научился узнавать мгновенно: так смотрят люди, привыкшие командовать окружающими.Одет старик был по‑домашнему, но так, словно домашняя одежда тоже была униформой: отглаженная рубашка, жилет с потертыми до блеска пуговицами, начищенные ботинки. Правую кисть пересекал старый белый шрам, широкий и рваный.

– Де Грейв, – произнес старик без вопросительной интонации.

– Доброго вам утра, и вы правы, я Себастиан де Грейв, – всё же представился истребитель. – Мне нужен ваш сын, лер де Фальк.

– Магнус де Фальк, – представился старик и не сдвинулся с места ни на палец. – Мой сын спит. Первый раз за несколько суток. В этом доме сон после службы охраняется строже арсенала, и лично я не стал бы его будить даже ради Императора.

Себастиан ненадолго задумался.

– Тогда, возможно, вы уделите мне четверть часа? – решил он. – Мой вопрос касается человека, который служил в управлении десять лет назад, а вы, насколько я понимаю, знали там всех.

Теперь уже старик рассматривал его несколько долгих секунд. Себастиан прекрасно понимал, что именно тот сейчас вспоминает: первую школу Верхнего Города, жалобы наставников, разбитые витрины, скандалы с девицами и сына, который годами приходил домой и рассказывал, какая дрянь этот младший де Грейв. Все это читалось в стариковских глазах совершенно отчетливо, и прятать это Магнус де Фальк не считал нужным.

– Ваш отец однажды вывел два моих конвоя из бури за Северным трактом, – наконец сообщил он и отступил в сторону. – Я помню долги. Только поэтому вы будете пить мой кофе в гостиной, а не задавать вопросы на крыльце. Прошу.

Гостиная оказалась под стать дому. Никаких коллекций фарфора: на стенах висели служебные награды в простых рамках, старая карта Империи с конвойными маршрутами и портрет женщины с мягким лицом, единственная неслужебная вещь в комнате. А под стеклом на почетном месте лежали кандалы, потемневшие от времени, с клеймом, стершимся до полной нечитаемости. Пахло в комнате трубочным табаком, оружейным маслом и старым деревом. Мебель стояла тяжелая, темная и расставленная раз и навсегда: по вытертым дорожкам на половицах читалось, что каждый стул занимает свое место не первое десятилетие.

– Фамильные, – перехватил его взгляд Магнус. – Этими мой дед водил конвои заключённых. Четыре поколения де Фальков служили конвою и страже. Джоэл первый, кто выбрал дознание, и я горжусь им.

Кофе он варил сам, на спиртовке, предварительно перемолов зёрна и отмерив нужное количество ложечкой с идеальной точностью. Чашки старик достал сразу три, хотя гость был один, а сын спал наверху.

Себастиан дождался, пока чашка с кофе окажется перед ним на столе, и выложил суть дела: десять лет назад, после смерти свидетеля по закрытому делу, к вдове приходил дознаватель за бумагами. Лысый, худощавый, средних лет, с бородой. В документах управления этого визита почему‑то не существует.

Магнус де Фальк не притронулся к своей чашке.

– Ольсвиг, – произнес он после недолгой паузы. – Рудольф Ольсвиг. Борода на все управление была у четырёх человек, а из лысых с бородой он один. Старший дознаватель восточного стола.

– Вы уверены?

– Молодой человек, я тридцать девять лет принимал и сдавал арестантов под расписку. Я помню лица людей, которые эти расписки подписывали. – Старик все‑таки взял чашку и посмотрел поверх нее. – А еще я помню, что именно Ольсвиг вел дело о нападении на вашу семью. Тихий был человек. Аккуратный. Бумаги у него всегда были идеальные, дела закрывались в срок, начальство его любило. Таких в управлении зовут хорошими служаками, и я за ним тридцать лет не знал ни одной странности. Кроме последней.

– Какой?

– Он ушел по здоровью за год до полной выслуги. – Магнус отставил чашку, и в его голосе впервые прорезалось что‑то личное. – Вы человек не служилый, поэтому объясню. Год до выслуги это половина пенсии. Ни один человек в здравом уме не уходит за год до выслуги, он доползет этот год на руках, если понадобится. А Ольсвиг подал прошение, собрался за две недели и уехал в Ровену. И здоровье у него, к слову, было лошадиное: он моложе меня на десять лет и за всю службу ни разу не брал лист у лекаря.

– Кто‑нибудь получал от него письма из Ровены?

– Мне об этом неизвестно. – Старик помолчал. – Скажу больше: я о нем за десять лет не слышал ни разу, а отставники, лер де Грейв, народ болтливый. Мы знаем друг о друге все: у кого подагра, у кого внуки, кто спился. Ольсвиг просто перестал существовать. Тогда я об этом не думал, а сейчас, после ваших вопросов, должен признать, его исчезновение кажется ещё более подозрительным.

Скрипнула дверь.

На пороге гостиной стоял Джоэл: босой, в мятой рубашке и, что характерно, в форменных брюках, из чего следовало, что даже спать старший дознаватель ложился с расчетом на срочный вызов. Выглядел он лучше, чем во время осады: серость с лица сошла, а красные глаза после сна стали хотя бы просто усталыми. Теперь, видя перед собой де Фалька‑старшего, Себастиан мог оценить, насколько схожей была их внешность: острые скулы, глаза одного цвета, и идеально ровная осанка, словно перешедшая по наследству. Он посмотрел на незваного гостя, потом на отца, потом на кофейник, и лицо его выразило одновременно вселенскую скорбь и удивление.

– Ты. В моем доме. Какого гуля?

– Не ругайся, – осадил его отец. – Де Грейв всё‑таки наш гость.

– Не самый желанный.

– Тут не спорю, – согласился его отец, ничуть не заботясь о том, что Себастиан его слышит. – Сядь и выпей кофе, раз уж ты все равно уже не спишь.

Джоэл сел с обречённым видом, взял чашку и мрачно выслушал короткий пересказ: вдова, дознаватель, которого не существует в бумагах, имя. На фамилии Ольсвиг он замер, не донеся чашку до рта, и очень аккуратно поставил ее обратно на блюдце.

– После нашего разговора я ради интереса покопался в документах. Подпись Ольсвига стоит на доброй половине старых закрытых дел в архиве восточного стола. Я отмечал эти дела, еще когда был младшим дознавателем: они закрыты чисто, не подкопаешься, а перечитаешь и остаётся ощущение, что всё слишком чисто.

– Я просил тебя достать его личное дело.

– Личные дела отставников лежат в канцелярии управления, а она докладывает начальнику о каждом запросе. – Джоэл потер лицо ладонями. – Если я запрошу дело дознавателя, который вел дело де Грейвов, через час об этом будет знать весь второй этаж, а к вечеру половина совета.