Себастиан пошел вдоль левой стены, медленно, держа фонарь на вытянутой руке. Первой из темноты проступила ниша в кладке, выровненная доской, на которой в ряд стояли банки. Обычные стеклянные банки, какие в лавках держат под соленья, без крышек, до половины залитые затхлой водой, и в этой грязной мути плавало то, что тварь принесла с охоты. В первой лежала кисть руки, ладонью вверх, с пальцами, растопыренными водой, как у пловца. Во второй что‑то, что он не сразу опознал: срез уха вместе с прядью рыжих волос. В третьей плавали глаза, целые, с обрывками нервов. Ни спирта, ни формалина, ни соли, просто теплая вода из сброса, и в этом тепле плоть жила своей, последней жизнью: у стенок банок стоял белесый налет, в самой плоти копошилось нечто живое, и над каждой банкой висело собственное маленькое облако запаха.

– Он их не обрабатывает, – произнес Себастиан, и голос его прозвучал в пещере глухо. – Просто хранит, сам не понимая, зачем.

Кребиц за его спиной молчал, и Себастиан не стал оборачиваться, чтобы не видеть, как дознаватель силится сохранить спокойное выражение лица.

Вторая ниша была ещё хуже первой, потому что там лежала аккуратно расправленная и разглаженная человеческая кожа со спины и плеч. Снятая одним куском, с двумя родинками у лопатки, которые еще можно было разглядеть. Под кожей, на камне, темнело пятно: ее положили сюда сырой, и она сохла просто лёжа на деревяшке.

Себастиан заставил себя дышать ртом и идти дальше. Третья ниша встретила его блеском. В ней, на куске чистой ветоши, разложенной с такой тщательностью, что она резала глаз посреди всей этой гнили, лежали предметы: судейская печать с гербом города, которой Ольсен скреплял приговоры. Тонкое обручальное кольцо. Пряжка от ремня с двумя буквами. Медная бляха стражника, старого образца, с номером, стертым до неразличимости, и Себастиан замер над ней на лишнюю секунду, потому что бляха лежала отдельно от всего остального, посередине ветоши, как кладут единственную вещь, которую считают по‑настоящему ценной.

Дальше, в углу, где стена загибалась к своду, стояло обычное деревянное ведро, полное до краев, и над ним вились мухи, единственные живые существа, которых он до сих пор встретил в канализации. Разумеется, Себастиан заглянул в ведро, и тут же запретил себе запоминать увиденное.

В самой дальней части комнаты на большом плоском камне, явно используемом вместо стола, лежала тетрадь. Толстая, в клеенке, с загнутым уголком, чистая и сухая посреди всей этой сырости, единственная вещь, о которой здесь заботились по‑настоящему. Себастиан поднял ее к свету и открыл. Похоже, это была тетрадь Ольма, которую он вел двадцать восемь лет. И Вивисектор решил воспользоваться ей и написать что‑то своё, вот только неровные закорючки едва ли напоминали слова.

«Что‑то мне подсказывает, что письма Пиппсу писал точно не житель этого места», – заметил Каэлар.

– Это очевидно, – согласился Себастиан.

Только теперь, обойдя пещеру по кругу и вернувшись к лазу, он сложил всю картину воедино. Тварь не просто убивала, а пыталась собирать доказательства, как это делает дознаватель. И хранила их так, как умела. Но всё это было лишь игрой больного разума, не способного мыслить здраво.

– Пусто, – выдохнул Кребиц за его спиной, и голос дознавателя впервые за ночь дрогнул. – Его здесь нет.

Себастиан не ответил. Он очень медленно ставил фонарь на камень, чтобы освободить руку и вытащить кинжал. Потому что за спиной дознавателя, в проходе, через который они только что вошли, в темноте кто‑то мерно, с трубчатым присвистом, вдохнул…

Себастиан не стал предупреждать дознавателя, а сразу прыгнул плечом ему в грудь, сбивая того с ног и унося обоих в сторону от лаза. Они покатились по утоптанному полу, фонарь Кребица отлетел и погас, а там, где мгновение назад стояла спина в форменном сюртуке, воздух с сухим щелчком рассекла кость.

В результате единственным источником света в пещере остался лишь фонарь Себастиана, стоящий на камне, но этого вполне хватило, чтобы рассмотреть Вивисектора. Тварь была выше обычного человека на две головы и при этом вдвое тоньше. Серая кожа блестела от влаги, как у выброшенной на берег рыбы, обратные колени держали тело в постоянном полуприседе, а тонкие руки существо прижимало к груди, будто и правда собиралось молиться. Из правого предплечья торчал костяной клинок в локоть длиной, из левого выглядывал второй, пока сложенный. Выше была голова, при виде которой Кребиц у стены издал звук, какого от него не слышал никто и никогда – икнул. Лицо у гибрида оставалось почти человеческим, но все‑таки не совсем: скулы вытянулись, челюсть выдалась вперед, кожа посерела и натянулась на кости. Но это все еще было лицо мужчины лет сорока, с редкой щетиной и залысинами, и оно смотрело на людей двумя совершенно осмысленными глазами.

– Не двигайтесь и не провоцируйте его, – тихо велел Себастиан. – Он атакует одиночными быстрыми рывками.

Мендель говорил вполне конкретно: если первый удар не удался, жнец не преследует. Он уходит и ждет следующей возможности атаковать из тени. Но Вивисектор, разумеется, никуда не ушел, он коротко переступил на лапах и встал между людьми и лазом.

Себастиан не стал тратить время зря, а тут же вскинул револьвер и выстрелил в гибрида весь барабан. Обычные пули с лёгкостью пробивали его плоть, вот только дырки от пуль затягивались буквально на глазах.

«У обычных тварей нет такой регенерации», – с интересом отметил Каэлар. – «А ещё он не отступает, значит, считает пещеру своей и собирается драться за неё с нарушителями».

– Или просто защищает свою коллекцию, – выдохнул Себастиан, медленно поднимаясь и заряжая барабан экстренной шестёркой патронов.

В этот момент гибрид начал действовать. То ли звериным чутьем почувствовав исходящую от оружия опасность, то ли просто так сложилось, он прыгнул на Себастиана. Два удара костяными иглами вынудили его прикрыться кинжалом и револьвером, который от силы удара Вивисектора вылетел из руки. Патроны разлетелись по полу, и спустя мгновение гибрид вновь отпрыгнул к выходу и застыл.

Положение было хуже некуда: единственный выход перекрыт, пещера двадцать шагов в поперечнике, а противник способен молниеносно перемещаться в пространстве и наносить чудовищные по силе удары.

– Каэлар. Двадцать процентов твоей силы. На двадцать секунд.

«Двадцать», – согласился древний без единого возражения, и это само по себе говорило о положении больше слов.

Внутри Себастиана открылась плотина. Черные нити побежали по руслам мертвых магических каналов, обвили ребра, выползли из‑под воротника и добрались до виска, а по краю радужки проступила чернильная кайма. Мир сделался медленным и невероятно чётким.

В этот момент Вивисектор вновь прыгнул, и выяснилось, что мир замедлился явно недостаточно. Себастиан ушел с линии удара, но кость все равно прочертила по груди, вспоров куртку, но уперевшись в черную силу Каэлара. Истребитель ответил заряженным кинжалом, руны занялись алым, лезвие вошло твари в бок под ребра, и он тут же выдернул его и отскочил, потому что второе предплечье гибрида уже раскрывалось снизу вверх, к его горлу.

Приземлившись у стены, он впервые испытал очень необычное чувство. С силой древнего он дрался быстрее любого человека и большинства тварей, но этот гибрид каким‑то образом все‑таки превосходил его в скорости.

«Восемнадцать. Занятно: он бьет как зверь, а двигается как человек, которого учили драться. Удачная комбинация».

Рана в боку твари, оставленная заряженным кинжалом, затягивалась буквально на глазах, серые края стягивались сами собой, будто жили собственной жизнью.

«Ещё и такая сильная регенерация. Удивительно».

– Ты так им восхищаешься, словно выступаешь на его стороне, – раздражённо подумал Себастиан.

Грохнули выстрелы. Кребиц, сидя у стены, стрелял из служебного револьвера, аккуратно и кучно всаживая в голову Вивисектора одну пулю за другой. Вивисектор дернулся и повернулся к дознавателю. Пули вошли в лицо и шею. Крови почти не было, серая кожа мгновенно сомкнулась, и тварь пошла на Кребица дерганым рывком.