— В этом здании? — фыркнула женщина, отступая и пропуская его внутрь. — Я лучший специалист по эту сторону гор, и я говорю это не из хвастовства, а потому что люблю точность в формулировках. Не будь я знаменитая в узких кругах исследователей тварей из Пустошей Ирен Хольт! И, кстати, вы случайно не родственник…

— Отец, — коротко подтвердил Себастиан.

— Это был великий человек! — с искренним восхищением воскликнула женщина. — Его книги занимают на моих полках одно из первых мест, и не только потому, что начинаются на букву «G». Буду рада помочь сыну столь выдающегося исследователя! Кладите лапу на стол. Нет, не на этот, на этом печень мантикоры. На тот.

Лаборатория оказалась просторным сводчатым подвалом, освещенным ярче иного бального зала. Вдоль стен тянулись стеллажи с банками, в которых плавало в спирту такое, что впечатлительному человеку хватило бы кошмаров на год: глаза, жвалы, эмбрионы, щупальца и прочие фрагменты тел тварей, для которых Себастиан при всем своём опыте не подобрал бы названия. Отдельную полку занимали черепа, выстроенные по размеру, от мышиного до лошадиного, и на каждом чернильной каллиграфией была подписана дата и причина смерти. Причиной смерти на большинстве из них значилось — «я», и это кое-что говорило о чувстве юмора женщины, и о её навыках охотника.

Ирен размотала мешковину, увидела лапу целиком и издала звук, который приличные дамы издают при виде бриллиантов.

— Окаменение… полное, глубокое, структура сохранена идеально. Глаза василиска? Порошок? Кто работал, вы? Прекрасная дозировка, обычно передерживают и крошат ткани. Так, но в камне я много не увижу. Придется делать расконсервацию, а вытяжка печени василиска стоит как…

— Не придется. — Себастиан извлек из внутреннего кармана очередной мешочек, темно-зеленый, с двойной завязкой. — Вытяжка есть у меня. Своя.

Следующие несколько часов Себастиан провел довольно познавательно: присыпанная изумрудным порошком лапа превращалась из камня обратно в плоть медленно, слой за слоем, и они вдвоем разбирали ее так же, слой за слоем, склонившись над столом плечом к плечу и передавая друг другу инструменты без слов, как хирурги на войне. Работать с Ирен оказалось на удивление легко. Она не задавала лишних вопросов, мгновенно понимала, что ему нужно, по одному движению руки, ругалась на гномьем изящнее, чем иные дамы делают комплименты, а в какой-то момент, не отрываясь от разреза, поинтересовалась, женат ли он, и, получив отрицательный ответ, удовлетворенно кивнула со словами «хорошо, значит, никто не будет возражать против ночных задержек». Находки тем временем сыпались одна за другой, и каждая стоила отдельной монографии. Шкура оказалась не наростом, а именно шкурой, вросшей прямо в человеческую кожу: на срезе были отчетливо видны оба слоя и рубцовая ткань между ними, шов самой природы, вздумавшей шить из двух разных существ одно. Мышцы шли двойными пучками, звериные поверх человеческих, сухожилия были утолщены чем-то, что Ирен, протестировав реактивами, определила как алхимически измененную ткань. А под всем этим лежала кость. Обычная человеческая лучевая кость, разве что уплотненная, и на этой кости доктор Хольт нашла два аккуратно сросшихся старых перелома.

— Сросшихся прижизненно, — произнесла она уже без всякого возбуждения, выпрямляясь над столом. — Задолго до… всего этого. Годы назад. Переломы лечили, лер де Грейв. Лубок, покой, время. Так лечат бедных людей, не способных оплатить услуги мага-целителя. — Она стянула перчатку и посмотрела на него в упор. — Вы понимаете, что лежит на моем столе? Это не тварь, у которой человеческие черты. Это человек, в которого вживили тварь. Взрослый человек, работяга, вот, взгляните на уцелевший палец, мозоль от инструмента, я бы поставила на молоток или кувалду. Кто-то взял живого человека и собрал из него зверя. И судя по состоянию рубцов между слоями, собрал относительно недавно. Всего месяца три-четыре назад, не больше.

В лаборатории стало тихо, только шипела горелка под ретортой. Себастиан смотрел на вскрытую лапу и складывал последние фрагменты: пропавшие у восточных складов подмастерья и грузчики, которых никто не искал. Кровь и следы, светящиеся двумя цветами. Карие человеческие глаза, в которых был страх. Существо, которое дралось, как обученный боец, потому что когда-то было человеком, и человек этот, возможно, умел драться еще до того, как его разобрали и собрали заново.

ебастиан наклонился над столом и сам взял лупу, заметив одну интересную мелочь.

— Доктор. Посмотрите сюда, прежде чем мы продолжим.

Он показал на внутреннюю сторону предплечья, ближе к локтевому сгибу, где шкура сходила на нет и начиналась обычная человеческая кожа, бледная и тонкая. Там, на участке размером с монету, кожа выглядела иначе: гладкая, натянутая и чуть блестящая, без единого волоска.

Ирен склонилась над лупой и некоторое время рассматривала это место, трогая пинцетом.

— Это не ожог, — произнесла она наконец. — И не рубец от старой раны, у таких совсем другой край. Это медицинское иссечение. Кожу срезали лоскутом, ровно, хорошим инструментом, а потом стянули края и залечили, причём залечили тем же способом, что и всё остальное на этой руке. С ускорением.

— То есть срезали уже после того, как… собрали это существо.

— После. Однозначно после, потому что срез прошёл по вросшей ткани твари вот тут, и его пришлось сращивать заново.

Себастиан выпрямился и отошёл от стола на шаг.

— Что обычно срезают с внутренней стороны предплечья, доктор?

— Я могу сделать одно предположение, — уверенно ответила Ирен. — Именно там ставят клеймо каторжникам, и делают наколки портовые и корабельные артели, потому что место закрыто рукавом и не мешает работать. И ещё, именно там имперский рекрутский набор ставит номер части, если человек служил.

— То есть, там набивают всё, по чему человека можно опознать.

— Именно.

В лаборатории стало очень тихо, и слышно было только, как под ретортой шипит горелка.

— Значит, эта татуировка могла раскрыть личность того, чье тело использовалось для создания существа, — медленно произнёс Себастиан. — Создатель опасался, что кто-то может её узнать.

— Наверняка, — согласно кивнула женщина.

— Нужно будет внимательней изучить списки пропавших, — пробормотал истребитель. — Стражники, каторжники или моряки…

— Можно сразу посмотреть среди тех, кто пропал три-четыре месяца назад, — предложила Ирен. — Думаю, операция была проведена примерно в этот период.

Себастиан некоторое время молчал, обдумывая всю полученную информацию.

— Доктор Хольт, — наконец, заговорил он. — Все, что вы сейчас увидели, не должно покинуть эту комнату. Ни в отчетах, ни в разговорах, ни в письмах. В городе у того, кто делает это с людьми, наверняка есть глаза и уши, и двое истребителей, подошедших слишком близко, уже пропали.

— За кого вы меня принимаете? — Ирен обиженно дернула плечом и вдруг усмехнулась. — Мои любимые собеседники плавают в банках, лер де Грейв, а они умеют хранить тайны. Лучше скажите, откуда у полевика ранга «А» вытяжка печени василиска собственного приготовления? Да и ваши навыки препарирования тварей тоже достойны уважения, явно виден богатый опыт.

— Сначала еще один вопрос от меня, доктор, раз уж мы отошли от темы. Вы явно изучили больше тварей, чем кто-либо по эту сторону гор, по вашим же словам. Скажите как специалист: можно ли управлять тварью Пустошей? Не приручить, а именно управлять. Отдавать команды, посылать на цель, отзывать. И может ли, например, кислотная вдова выполнять чьё-то задание в городе и для этого научиться осознанно говорить?

Ирен задумалась всерьез, машинально вытирая скальпель о фартук.

— Любой учебник, в том числе написанный вашим уважаемым лично мной отцом, скажет вам, что нет. Твари не поддаются дрессуре и не обладают достаточным уровнем интеллекта, чтобы научиться говорить. А уж кислотные вдовы совершенно точно не способны долгое время терпеть рядом людей, они с радостью сожрут любого, кто настойчиво крутится рядом, включая собственный выводок. Но учебники были написаны до того, как на моем столе оказалось вот это. — Она кивнула на вскрытую лапу. — А это меняет постановку вопроса. Зачем ломать голову над управлением дикой тварью, если можно взять существо, которое уже умеет подчиняться? Человек, лер де Грейв, единственный зверь на континенте, дрессированный от рождения. Он понимает речь, боится наказания, надеется на награду и привык выполнять приказы. Вживите в него силу и когти твари, и вы получите то, о чем не смел мечтать ни один заклинатель: зверя Пустошей, который беспрекословно слушается своего хозяина. Страшно не то, что кто-то научился управлять тварями. Страшно, что кто-то сообразил, что это и не нужно.