Дальше по коридору была операционная. Он понял это раньше, чем открыл дверь, поскольку к карболке примешался запах крови и еще что‑то сладковатого, чему названия он подбирать не стал. Помещение оказалось большим и облицованным белым камнем. Посередине пола зияла решетка стока, видимо, ведущего прямиком в канал. В потолке торчали крючья старого рельса, и на два из них были заново навешены тали.

Столов было три. Их вывезли, но следы остались: четыре светлых квадрата на грязном полу под каждым, и потертости там, где сотни раз наступала нога хирурга. У стены стояли пустые стеллажи, и на них тоже отпечаталась вся история: круглые следы, свободные от пыли, ровными рядами, штук по сорок на полку. В углу, рядом с одним из стеллажей нашлась одна банка забытая в спешке, с мутной жидкостью, в которой плавало что‑то, чему Себастиан затруднился бы дать имя, потому что оно наполовину было предплечьем человека, а наполовину чем‑то с когтями. Он поднес банку к лампе и некоторое время рассматривал содержимое.

«Неудачное», – заметил Каэлар.

– В каком смысле?

«В прямом. Шов не держит, ткани разошлись бы через месяц. Это брак, Себастиан».

– Ты говоришь так, будто разбираешься.

«Возможно», – Пауза вышла ровно такой длины, чтобы Себастиан ее заметил. – «И нет, я не стану объяснять откуда. Смотри дальше, там у стены интереснее».

А в дальнем конце операционной, у самой рампы, ведущей наверх, во двор, стояли контейнеры. Их было четыре, ровных металлических ящика в рост человека, и все четыре были открыты и пусты. Изнутри они были выложены чем‑то мягким, наподобие войлока, а снизу, в поддонах, стояли алхимические горелки.

Себастиан присел и приложил ладонь к поддону. Металл был теплым, как бывает через несколько часов после того, как погасили огонь. Кто‑то держал эти ящики при температуре живого тела и погасил горелки сегодня утром.

От контейнеров к рампе тянулись следы. Колеса тачки, отпечатки ног нескольких человек, и поверх всего этого капли крови, которые Себастиан осмотрел очень внимательно. Она была свежей, темной, еще не побуревшей окончательно.

Он прошел по этой дорожке до рампы и толкнул створку, за которой обнаружился двор соседнего с заброшенной бойней здания, примятый бурьян, свежие колеи от четырех тяжело груженых повозок и открытые ворота с висящим на скобе новым замком, который никто не потрудился закрыть. Себастиан очень долго стоял в проеме, глядя на эти колеи. Пока он на восточной стене нырял под брюхо Костяной Смерти, стражники рисковали жизнями защищая стену, а в припортовых кварталах умирали мирные люди, здесь спокойно и без спешки грузили повозки, чтобы перевезти всё содержимое лаборатории в новое место. И вокруг не было никаких постов, патрулей и лишних глаз.

Он присел у колеи и померил ее пальцами. Узкие колеса, глубокая осадка, точно такие же, как на набережной у канала и на пыльном полу склада номер девять. Потом он вернулся вниз и ещё раз внимательно всё осмотрел.

Четырнадцать ледников. Четыре контейнера в рост человека и столько же операционных столов. Три стеллажа на сорок банок каждый. Если считать по количеству следов от банок, то через этот подвал прошло гораздо больше народу, чем числится во всех списках пропавших, которые лежат у Джоэла в управлении. Впрочем, это очевидно, ведь в подобные списки попадают только те, кого кто‑то искал. А искали далеко не всех, стражники очень неплохо умели отбрехиваться, лишь бы не вносить людей в списки пропавших.

Он обошел все четырнадцать ледников еще раз, теперь уже медленно, разгребая солому носком сапога. В третьем нашлась пуговица. В седьмом детский башмак без пары. В каждом леднике он небольшими порциями раскидывал пыльцу следопыта, но лишь в одном она высветила янтарно‑желтые следы человека, видимо, прошло слишком много времени.

А вот последнем леднике пыльца смогла удивить. Себастиан бросил щепоть по привычке, не рассчитывая ни на что новое, и замер, потому что солома под стеной вспыхнула не янтарным светом, а серебром, ровным и холодным, каким не светится ни один человеческий след. Он присел и посыпал еще, уже не жалея порошка. Серебро лежало на соломе, густо и слоями, как ложится след того, кто провел на одном месте очень много времени. Оно тянулось от стены к кольцу в кладке, обходило ведро и обрывалось у порога, за которым начинались обычные янтарные отпечатки людей, приходивших и уходивших совсем недавно.

Серебром светятся следы эльфов. Не полукровок или квартеронов, а чистокровных, и чем древнее род, тем ровнее и холоднее свет. В этом свете не было ни единого пятна, оно было совершенно.

Кто‑то держал здесь эльфа. Держал долго, на цепи, в кирпичной коробке без окон, в одном коридоре с людьми, из которых делали тварей. А в мраморном особняке на другом конце города жил темный эльф, полгода терпевший толпу у ограды, слежку совета и обвинения в убийствах, и ни разу не объяснивший, зачем сюда прибыл.

– Так вот что ты ищешь, – произнес Себастиан вслух.

Был это Вивисектор, или тот, кто за ним стоит, но ему зачем‑то нужен был живой эльф. Хотя, оставался шанс, что его просто схватили последним, и поэтому он не успел стать частью экспериментов, но это не слишком вязалось с появлением в городе Элькатар Алеа’нэта полгода назад. А вот если похищенный эльф сидел в леднике всё это время, то картинка становилась законченной, ну, и самым последним красивым штрихом тут стала бы личность этого эльфа. Каковы шансы, что это именно она – Ларинэ урд Валор?

«Причудливы порой пути судьбы», – проговорил Каэлар. – «И ещё, ты невнимательно изучил предыдущий ледник, там на полу валялась какая‑то безделушка».

Решив оставить размышления о таинственном эльфе на потом, Себастиан вернулся в соседний ледник. Там под соломой у самой стены действительно лежал медный жетон на обрывке бечевки, такие обычно цепляют к узлам с бельем, чтобы не перепутать заказы. На жетоне был выбит номер и три буквы прачечной.

– Вот же проклятье…

Себастиан сел прямо на пол ледника, привалившись спиной к выбеленной стене, и очень аккуратно положил находку на ладонь. Марта с прачечной. Месяц назад ушла младшая дочь, относила заказ в сторону восточных складов и не вернулась. Мать обила пороги, отстояла четыре очереди и получила от дежурного писаря объяснение, что девка молодая и наверняка сбежала с матросом.

«Ты опоздал», – без всякого выражения заметил Каэлар.

– На месяц.

«Всего на несколько часов», – поправил древний. – «И ты бы смог поймать тех, кто виновен во всех этих смертях. Хочешь, я скажу, куда они поехали?»

Себастиан поднял голову.

– Ты можешь?

«Нет. Но мне понравилось, как ты на секунду обрадовался».

Себастиан убрал жетон во внутренний карман, поднялся и, уходя, в последний раз оглядел ледник, и вот тут взгляд зацепился за бок стальной двери. Красили ее недавно, спешно и прямо по грязи, а такая краска долго не держится, и у самого порога она вздулась пузырем и облупилась. Под ней проступало железо, причем не гладкое, а литое, с отчетливым рельефом.

Себастиан присел и содрал белую корку ножом, под которой обнаружилась отливка: круг размером с ладонь, а в круге птица с распахнутыми крыльями и повернутой вбок головой, и под птицей три литеры, стертые до нечитаемости, зато сама птица сохранилась прекрасно. Он смотрел на нее очень долго. Ворона де Грейвов он узнал бы в любом состоянии, потому что триста лет одна и та же птица сидит над воротами родового особняка, украшает столовое серебро, стоит на печатях и на всем прочем, что род успел за это время наштамповать.

Себастиан проверил соседнюю дверь, потом третью, и отливка нашлась на всех. Наверху, в конторе, он потратил еще полчаса и нашел то, что искал, за отставшими обоями: обрывок старого бланка, которым кто‑то подклеивал щель в стене. Печать смазалась, но верхняя строка читалась целиком: «Городская бойня торгового дома де Грейв».