Сначала решил, что померещилось. Но нет. Она шла быстро, в светлом плаще, с пакетом в руке и… с другой прической.

Волосы стали короче.

Господи.

Это такой дурацкий, маленький, женский сдвиг, а меня ударило так, будто у дома поменяли фасад. Она выглядела… иначе. Легче. Острее. Как будто из нее вынули несколько килограммов невидимого груза. Или мне просто очень хотелось так увидеть.

Я встал машинально. Она заметила меня почти сразу. На лице мелькнуло всё — удивление, настороженность, усталость. Но не нежность. Не привычка. Не “ой, ты здесь”.

Просто констатация факта:

ты снова оказался в моем кадре.

— Привет, — сказал я, когда она подошла достаточно близко.

— Привет.

Ветер шевелил короткие пряди у ее виска, и мне вдруг захотелось дотронуться. Настолько сильно, что свело пальцы.

— Тебе идет, — сказал я раньше, чем подумал.

Она коснулась волос автоматически.

— Спасибо.

Пауза.

Неловкая, чужая.

— Лёва сказал, что ты виделся с ним, — сказала она.

— Да. Извини, что без согласования. Больше не буду.

Она кивнула. Не простила. Просто приняла к сведению.

— Я написал про воскресенье, — сказал я.

— Я видела.

— Спасибо, что разрешила.

На слове “разрешила” меня самого перекосило. Но это была правда. Теперь всё через нее. Через ее границы. Через ее решение. И это, как ни странно, было справедливо до такой степени, что спорить даже стыдно.

Она переступила с ноги на ногу. Взгляд скользнул мимо меня, на море, на людей, на чаек. Куда угодно, лишь бы не застревать.

— Ты в порядке? — спросил я тихо.

Она посмотрела на меня почти с изумлением.

— А ты?

Хороший вопрос. Слишком хороший.

— Нет, — сказал я.

Она кивнула. И неожиданно ответила:

— Я тоже не очень.

Вот так. Без украшений. И в этом было столько человеческого, что у меня на секунду защемило под ребрами.

— Марта…

— Не надо, — сказала она мягко. — Правда. Я сейчас не могу в длинные разговоры на ветру. Я просто шла за хлебом.

Конечно. За хлебом. Жизнь, как всегда, прячется за простыми пакетами.

— Хорошо.

Она уже сделала шаг, чтобы уйти, когда я вдруг спросил:

— Ты поешь?

Она остановилась.

Повернулась.

На лице мелькнуло удивление. И что-то настороженное, будто я залез рукой в закрытый ящик.

— Откуда ты…

— Лёва сказал. Что слышал, как ты пела дома.

Она молчала. Море билось в парапет, ветер шуршал пакетом в ее руке.

— Иногда, — сказала наконец.

— Это хорошо.

И тут она вдруг посмотрела на меня так, как давно не смотрела. Не тепло. Не зло. Просто очень внимательно. Словно проверяя, не играю ли я в очередную версию себя.

— Да, — сказала она. — Это хорошо.

Потом ушла.

А я остался стоять на набережной с пустым стаканом кофе и ощущением, что только что видел не бывшую привычную жену, а женщину, которую мне, возможно, уже никогда не догнать.

---

Глава 10

Глава 10

Тимур

В субботу я приехал менять щиток в ДК к десяти утра, хотя обещал к одиннадцати.

Не потому, что не умею рассчитывать время. Просто дома сиделось плохо.

С утра шел мелкий дождь, такой, который не падает, а висит в воздухе, и от него куртка через пятнадцать минут делается сырой, будто тебя кто-то тихо, но настойчиво лижет холодным языком. Я люблю такую погоду. В ней все меньше притворяются. Красивые фасады сереют, люди сутулятся, море становится тяжелым и честным.

У входа в ДК уже стояла Марта. Под навесом. В длинном темном пальто, с термосом в руке и новой стрижкой.

Я отметил это сразу и тут же разозлился на себя. Какая разница, что у нее там с волосами? Щиток надо менять, а не внутренние монологи вести. Но разница была. Лицо у нее стало открытее. Острее. Как будто из женщины, которую жизнь всё время замыливала, проступил рисунок.

— Вы рано, — сказала она.

— Вы тоже.

— Я ключи привезла. И чай. На случай, если у вас профессиональная трагедия от старой проводки.

— Уже чувствую.

Она усмехнулась и протянула мне термос.

— Тогда хотя бы горячий.

Внутри оказался крепкий черный чай с чабрецом. Я сделал глоток и невольно прикрыл глаза. В такую погоду это почти роскошь.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы вошли внутрь. Пустой зал без детей и музыки выглядел сиротливо. Я сразу пошел к щитку, разгрузил инструменты, материалы. Марта осталась рядом. Опять. Как и в прошлый раз, она не мешала — просто присутствовала. Очень тихо. Очень заметно.

— Вам обязательно самой тут быть? — спросил я, раскладывая автоматы.

— Нет. Но дома я сейчас схожу с ума.

Честно. Без красивостей.

— Понятно.

— Не осуждайте.

— За что?

— За то, что я прячусь в ДК от собственной жизни.

Я поднял голову.

— Я не осуждаю людей за то, что они ищут место, где могут дышать.

Она смотрела на меня секунду дольше, чем нужно для обычной благодарности.

— У вас так всегда получается? — спросила она.

— Что?

— Говорить коротко и как будто в точку.

— Нет. Иногда я говорю коротко и мимо.

Она хмыкнула. Села на край сцены, подтянула ноги, завернулась плотнее в пальто. В пустом зале было холодно, пахло пылью, железом и мокрым деревом. ДК давно нуждался не в косметике, а в спасательной операции, но держался. Я вообще люблю такие места. Они напоминают людей после тяжелой жизни: не глянцевые, зато честные.

Работа шла быстро. Старые автоматы снимались неохотно, винты были сточены, провода дубовые. Но ничего невозможного. Я привык иметь дело с тем, что до тебя уже сто раз кое-как чинили другие.

— Можно спросить? — сказала Марта минут через двадцать.

— Можно.

— Вы почему этим занимаетесь? В смысле… не только щитками, я поняла. Всем этим. Старыми зданиями. Ремонтом. Реставрацией.

Я пожал плечами, не отрывая рук от кабеля.

— Потому что мне нравится, когда то, что все списали, еще может работать.

Сказал — и сам услышал, насколько двусмысленно вышло.

Марта тоже услышала. Конечно.

— Красивый ответ.

— Это не красивый. Практический.

— Не всегда одно исключает другое.

Я затянул крепление сильнее, чем нужно. Прекрасно. Теперь еще и философия в пыльном ДК с чужой почти-разведенной женщиной. Именно так и начинаются плохие идеи.

— А вы почему музыку не бросили? — спросил я.

Она долго молчала.

— Потому что это последнее, что у меня осталось не от кого-то, а от себя, — сказала наконец. — Даже когда я почти перестала петь сама.

Я кивнул. Понял.

— Вас позвали на проект? — спросил я, сам не зная откуда. Наверное, по ее лицу что-то было видно. Люди, которых вдруг коснулась надежда, выглядят особенно — они будто пугаются собственного света.

Она удивилась.

— Откуда вы…?

— Догадываюсь. У вас сегодня лицо не только после развала. У вас еще что-то хорошее случилось.

Она тихо засмеялась.

— Удивительно, как вы это видите.

— Не удивительно. Просто вы всё время держите спину так, будто мир тяжелый. А сегодня — чуть легче.

На этот раз она не засмеялась. Смотрела молча. Потом сказала:

— Меня позвали на прослушивание в филармонию.

И в голосе — всё. Восторг. Страх. Недоверие. Детская надежда, которую взрослые обычно прячут глубже всего.

— Поздравляю, — сказал я.

Она поджала губы.

— Рано пока поздравлять.

— Нет. За приглашение уже можно.

— А если я провалюсь?

Я выпрямился, вытер руки о тряпку и только потом ответил:

— Тогда провалитесь. И что?

Она нахмурилась.

— Очень поддерживающе.

— Я серьезно. Провал — это не катастрофа. Катастрофа — если вы из страха даже не пойдете.

Марта отвела взгляд.

— Вы говорите как человек, который сам ничего не боится.

— Неправда.

— А чего вы боитесь?

Хороший вопрос. Непрошенный.