Он закрыл глаза.

Я видела, как ему больно. Видела. И раньше это было бы для меня достаточным основанием отступить. Смягчить. Предложить чай. Сесть рядом. Начать совместно думать, как ему теперь жить.

Теперь нет.

— Я подала на развод, — сказала я.

Он побледнел. Хотя, казалось бы, должен был ожидать.

— Уже?

— Уже.

— Ты серьезно.

— Впервые за долгое время — да.

Он отвернулся, сжал кулаки. На шее дернулся кадык. Я вдруг очень ясно увидела в нем мальчишку, которого никто не научил выдерживать потерю без спектакля и саморазрушения. И почти сразу рядом — взрослого мужчину, который за это мальчишество слишком дорого расплачивался сам и заставлял расплачиваться других.

— А если я пойду лечиться? — спросил он, не поворачиваясь. — К психотерапевту. На группы. Куда угодно.

Я закрыла глаза на секунду.

— Иди.

— И?

— И это будет хорошо. Для тебя. Для Лёвы. Для любой жизни, которая у тебя будет дальше.

Он обернулся.

— Но не для нас.

— Не знаю, Илья. Может быть, когда-нибудь это станет хорошо и для наших отношений как родителей. Но не как для мужа и жены. У меня… — я запнулась, подбирая самое точное слово. — У меня внутри всё выгорело. Не в одну ночь. Давно. Просто я признала это только сейчас.

Он смотрел на меня так, будто я говорила на чужом языке.

Возможно, так и было.

На языке женщины, которая перестала быть спасательным кругом.

В этот момент хлопнула входная дверь.

Шаги в зале. Тяжелые, уверенные.

Тимур.

Я узнала их почему-то сразу.

И это было плохо. Очень плохо. Потому что Илья тоже услышал, повернул голову — и в воздухе мгновенно возникло то самое мужское электричество, которое чувствуется еще до слов.

Тимур появился в проходе между рядами, увидел нас на сцене и остановился.

Список материалов был у него в руке.

— Я, кажется, не вовремя, — сказал он спокойно.

— Вовремя, — ответила я слишком быстро.

Илья перевел взгляд с него на меня.

О, вот теперь начнется.

---

Глава 7

Глава 7

Тимур

Когда входишь в пустой зал, а там на сцене стоит муж, от которого женщине явно и больно, и поздно, это чувствуется сразу. Без пояснений.

Я увидел их из прохода между рядами: Марта у пианино, прямая как струна, и мужчина напротив — высокий, небритый, красивый той потрепанной красотой, которая хорошо продается в театральных афишах и плохо сочетается с бытовой надежностью. Он стоял слишком близко. Не физически даже. Энергетически. Всем телом занимал пространство разговора.

Я понял, кто это, раньше, чем Марта успела назвать. Белов. Конечно.

Она сказала “вовремя” так быстро, что стало ясно: совсем не вовремя, но, возможно, как раз в точку.

Я поднялся на сцену медленно. Не из желания заявить территорию — это было бы смешно. Просто не люблю резких движений рядом с людьми, которые и так на пределе.

— Список привез, — сказал я Марте, протягивая лист.

Она взяла его, и пальцы у нее дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

Белов тоже заметил меня внимательно. Тем самым взглядом, которым мужчины за секунду считывают друг друга по десятку параметров: кто ты, что тебе надо, почему ты здесь, насколько ты опасен.

— Извините, — сказал он вежливо, но с натянутой челюстью. — Мы разговариваем.

— Вижу, — ответил я.

Марта прикрыла глаза. На долю секунды. Как будто уже знала, что сейчас оба будут меряться не тем, чем надо.

— Тимур, это Илья, — сказала она. — Илья, это Тимур Аскеров. Он помогает нам с проводкой.

“Помогает с проводкой”.

Хорошая формулировка. Нейтральная. Бесполая.

Как будто в ней нет ни того, что я приехал ради нее второй раз за два дня, ни того, что ее голос уже сутки сидит у меня где-то под кожей.

Илья спустился со сцены на полшага ближе.

— Очень кстати, — сказал он. — Всегда приятно, когда рядом есть мужчина, который помогает.

А вот это уже было почти смешно. Мужик, который, судя по лицу Марты, годами не справлялся с собой, сейчас нашел в себе силы ревновать к электрику с рулеткой.

— Иногда помогает, — сказал я спокойно. — Когда просят.

Он усмехнулся.

— И часто просят мою жену?

Марта побелела.

Я посмотрел на нее. Потом на него.

— Не надо, — сказала она тихо.

Но он уже завелся. Не громко — это было бы слишком просто. Умные, талантливые, ранимые мужчины редко орут сразу. Они начинают с тонких уколов, чтобы сохранить за собой приличное лицо.

— Я просто уточняю, — сказал Илья, глядя на меня. — Город маленький. Тут быстро находятся желающие поддержать женщину в трудный момент.

Вот тут мне очень захотелось спустить его со сцены лицом в кресла. Не из-за ревности — не хватало еще. Из-за интонации. Из-за этого сытого мужского права обесценить любую чужую помощь, если она пришлась не ко времени.

Но Марта стояла между нами. И я видел по ее лицу, что ей сейчас меньше всего нужно еще одно мужское выяснение статуса.

— Илья, — сказала она очень ровно, — прекрати.

Он повернулся к ней.

— А что такого? Я не имею права спросить?

— Нет. В том тоне, в котором ты спрашиваешь, — не имеешь.

В зале стало тихо. Даже море за стенами как будто притихло.

Он смотрел на нее долго. Потом коротко рассмеялся — без радости.

— Понятно.

Вот это “понятно” обычно означает, что человеку ничего не понятно, но он уже придумал самую удобную для своей боли версию.

— Ты сейчас серьезно считаешь, что дело в другом мужчине? — спросила Марта.

Не резко. Устало. И от этой усталости мне стало почти физически тяжело.

Илья отвел взгляд. Значит, считал. Или очень хотел считать — потому что тогда все проще. Не годы внутреннего выгорания, не его пьянство, не их сын с глазами сорокалетнего человека, не ее убитый голос. А банально: пришел другой мужик.

Это прекрасная мужская легенда. Очень гуманная по отношению к собственной совести.

— Я не знаю, что считать, — сказал он.

— Тогда попробуй начать с того, что произошло между нами без участия посторонних, — ответила Марта.

Я видел, как ей тяжело держаться. Как она уже почти дрожит, но не телом, а голосом — едва заметно, на концах фраз.

Надо было уходить. Оставить их. Не быть лишним телом в этом старом пожаре. Но уйти значило бы бросить ее наедине с человеком, который в эту минуту думает не о ней, а о собственном унижении. Я слишком хорошо знаю этот тип мужской боли: “меня заменяют”. Самая эгоистичная из всех возможных.

— Я подожду внизу, — сказал я Марте.

Она резко повернулась ко мне.

— Нет.

Одно короткое слово. И в нем не просьба — паника. Почти детская. Не уходи.

Это было сказано не так, чтобы Белов понял, но я понял.

И остался.

Илья тоже понял.

Конечно понял.

У него на лице на секунду мелькнуло что-то страшное — не ярость даже. Оскорбленное прозрение. Как будто он вдруг увидел: она больше не держится за него автоматически. Уже ищет опору не в нем. Или хотя бы не только в нем. И это ударило по нему сильнее любого заявления о разводе.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Значит, так.

— Что “так”? — спросила Марта.

— Ничего. Я услышал.

— Нет, не услышал. — Она поставила ладонь на крышку пианино так, будто опиралась на дерево, чтобы не упасть. — Ты опять услышал только то, что больно тебе.

Он дернулся, как от пощечины.

Я стоял молча, но внутри уже медленно закипало. Не люблю смотреть, как женщина годами объясняет очевидное человеку, который привык считать свою боль главным сюжетом.

— Марта, — сказал Илья тише, почти надломленно, — я пришел не за этим. Не устраивать…

— А что ты пришел делать? — спросила она. — Проверить, одна ли я? Убедиться, что пока еще можно считать меня своей? Получить повод обидеться и не смотреть на остальное?

Он молчал.

Ответ, в общем, был написан у него на лице.