Я засмеялся. Тихо, без радости. Со стороны, наверное, выглядел сумасшедшим.

Телефон в кармане завибрировал, и сердце дернулось так быстро, что я даже не успел разозлиться на себя за эту надежду. Марта? Конечно Марта. Сейчас скажет своим усталым ровным голосом: «Хватит мерзнуть, иди домой». Я уже почти услышал эту интонацию — без тепла, но с привычной ответственностью.

На экране было другое имя.

Рита.

Я смотрел на него несколько секунд и не отвечал. Потом все-таки провел пальцем.

— Алло.

— Ты где? — Ее голос был заспанный, недовольный. — Я тебе три раза звонила.

— На улице.

— Очень информативно, Илья, спасибо. — Зевок, шорох одеяла. — Ты опять нажрался?

Рита была актрисой в нашем театре. Двадцать восемь лет, красивые ключицы, тяжелые темные волосы, привычка носить мужские рубашки поверх белья и смотреть на мир так, будто он ей задолжал. Полгода назад у нас случился роман. Если это вообще можно назвать романом. Скорее — обмен иллюзиями. Она хотела взрослого, талантливого, надломленного мужчину. Я хотел, чтобы на меня снова смотрели, как на центр вселенной. Совпали.

— Не твое дело, — сказал я.

— О, началось. Значит, точно нажрался. — Она помолчала. — Ты у нее был?

У нее. Даже имени не произнесла. Марта для Риты была не человеком, а декорацией, которую неудобно обходить по пути на сцену.

— Был, — ответил я.

— И?

Я посмотрел на воду. На свои пальцы, побелевшие на перилах.

— Она меня выгнала.

Пауза.

Потом Рита села, я даже услышал, как скрипнул диван.

— В смысле выгнала?

— В прямом.

— И ты где теперь?

Хороший вопрос. Где я теперь?

Не дома. Не у Риты. Не в театре. Не в себе.

— Не знаю.

Она вздохнула — резко, раздраженно, будто я подвел ее, а не собственную жизнь пустил под откос.

— Приезжай ко мне, — сказала наконец. — Только тихо. У меня с утра репетиция.

И в этом «только тихо» вдруг оказалось всё. Весь наш роман. Вся его цена. Она не сказала: «Что случилось?» Не спросила: «Ты в порядке?» Не рассмеялась, не испугалась, не начала меня спасать. Она просто обозначила условия: приезжай, но не мешай. Будь удобным.

Удобным. Как я когда-то требовал от Марты.

— Не хочу, — сказал я и сам удивился.

— Что?

— Не хочу к тебе.

— Илья, ты совсем охренел?

— Возможно.

Она помолчала. Потом усмехнулась, холодно, зло.

— Это из-за жены? Вспомнил про семью?

Я закрыл глаза. Ветер бил по векам солью.

— Не начинай, Рит.

— Нет, это ты не начинай. Полгода ты рассказывал мне, как вы давно чужие, как живете ради ребенка, как она тебя душит, не понимает, кастрирует своим правильным лицом, а теперь тебя выставили за дверь, и ты решил поиграть в страдальца?

Каждое слово било точно. Может, потому что все они когда-то были моими.

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Иди к черту, Илья.

— Уже иду.

Я сбросил вызов и убрал телефон. Пальцы дрожали — от холода, от злости, от стыда. Рита не была плохой. Просто не Марта. Не человек, который вытаскивает тебя из ямы просто потому, что ты дышишь рядом. Не человек, который помнит, что ты ненавидишь липкий мед, но любишь горячий хлеб. Не человек, который ночью молча кладет у кровати стакан воды, потому что знает: ты опять проснешься с сухим ртом после пьянки.

Я вдруг так ясно увидел Марту в нашей кухне, что физически заныло под ребрами. Голая лампа над столом. Старая керамическая кружка с трещиной на ручке. Волосы, собранные в узел, из которого вечно выбивались пряди. Ее руки. Узкие запястья. Усталый рот. И глаза — серые, внимательные, бесконечно живые даже тогда, когда она уже почти умерла рядом со мной.

Когда я в последний раз на нее смотрел по-настоящему? Не сквозь раздражение, не сквозь потребность, не сквозь привычку. А так, как мужчина смотрит на женщину, которую боится потерять?

Наверное, давно. Может быть, когда Лёва только родился, и Марта сидела на кровати в роддоме, белая как бумага, с мокрыми волосами у висков, а на руках у нее пищал наш сын — красный, сморщенный, невозможный. Тогда я вдруг подумал: вот она, моя жизнь. Вот эта женщина, этот ребенок, этот страх, это счастье — всё мое.

А потом счастье превратилось в быт, быт — в фон, фон — в раздражение, а раздражение — в образ жизни.

Я шел дальше, уже сам не понимая куда. Набережная кончилась, начались старые кварталы: облупленные стены, арки, ржавые балконы, запах сырости и жареной рыбы, который даже ночью не исчезал из этого города. Где-то работал телевизор, за шторой мелькнул синий свет. У булочной курил ночной грузчик в оранжевом жилете. Он посмотрел на меня, узнал, кажется, и тут же отвел глаза. Конечно. В этом городе все всё знают. Завтра половина центра будет шептаться, что Белова жена выгнала среди ночи. А к вечеру это уже превратится в театральную байку с подробностями, которых никто не видел.

Я представил лицо директора театра — мягкое, липкое, всегда сочувственное. «Илюш, ну ты как-нибудь аккуратнее, а? Мы же люди публичные». Публичные. Какое смешное слово для городка, где самая большая сцена — облезлый театр с протекающей крышей.

Я вдруг страшно устал.

Не трагически, не красиво — по-человечески, до ломоты в пояснице, до мерзкого привкуса во рту. Мне сорок лет. У меня нет собственной квартиры — дом Марты достался от ее бабушки, и мы жили там, как будто он общий, хотя документы всегда были оформлены на нее. У меня нет большой работы, нет столицы, нет фестивалей, нет «нерва новой сцены». Есть редкие постановки, репутация сложного человека, актриса-любовница, которой я не нужен пьяным, и жена, которая впервые сказала: хватит.

Нет, не жена.

Женщина, которую я много лет звал женой, как будто это слово автоматически означало бессрочную верность и терпение.

Я дошел до старой автобусной остановки, сел на холодную скамью и уткнулся локтями в колени. Нужно было что-то решать. Куда-то идти. К кому-то ехать. Но в голове стояла вязкая серая каша. Алкоголь выветривался, и вместо привычной жалости к себе приходило что-то хуже.

Ясность.

Я не просто поссорился с Мартой. Не просто перегнул. Не просто сказал лишнее. Я сказал нашему сыну, что не могу дышать из-за его матери.

Нашему сыну.

Одиннадцатилетнему мальчишке, который и так слишком долго видел отца не как защиту, а как погодную аномалию. Не как взрослого, а как стихийное бедствие, после которого мама ходит по дому тихо-тихо, словно по битому стеклу.

Мне стало дурно.

Я поднялся и пошел обратно.

Не потому, что придумал правильные слова. Не потому, что осознал и переродился. Просто потому, что идти больше было некуда.

Когда я свернул в наш двор, в окнах уже почти везде погас свет. Только на кухне у нас горела лампа. Маленький желтый квадрат. Марта не спала.

Сердце снова рванулось глупой надеждой.

Я подошел к двери, поднялся по трем ступенькам крыльца, взялся за ручку.

Заперто.

Конечно.

Я постоял еще минуту, потом тихо постучал. Не как хозяин. Как человек, которого здесь могут не пустить.

Никто не открыл.

Я постучал сильнее.

Через некоторое время в окне кухни мелькнула тень. Потом — в прихожей. Я услышал шаги. Сердце билось уже где-то в горле.

Но дверь не открылась.

Из-за нее донесся голос Марты. Спокойный. Усталый. Не злой даже. И от этого было страшнее.

— Уходи, Илья.

— Марта, открой.

— Нет.

— Нам надо поговорить.

— Нет. Не ночью. Не в таком состоянии. И не при Лёве.

Я прижался лбом к холодной дверной раме.

— Мне некуда идти.

За дверью была пауза. Слишком длинная. Я почти увидел, как она закрывает глаза, сжимает переносицу пальцами — ее жест, когда болит голова.

— Это больше не моя ответственность, — сказала она тихо.

У меня внутри что-то сорвалось.

— То есть вот так? Просто всё? Двенадцать лет — и всё?

— Нет, Илья. Не «вот так». — Ее голос впервые дрогнул. — Это не за одну ночь. Это за двенадцать лет. Просто ты заметил только сегодня.