Потом мы пошли есть пиццу. Маленькая пиццерия у порта, там всегда пахнет тестом и чесноком, и столы липковатые, но вкусно. Раньше мы иногда ходили туда втроем. Сегодня были вдвоем, и это ощущалось, как если бы из песни вынули одну ноту, а мелодия всё равно идет.

— Как школа? — спросил папа.

— Нормально.

— Скрипка?

— Я не играю на скрипке.

Он моргнул.

— Точно. Это… я перепутал.

Я чуть не закатил глаза. Он реально перепутал меня с кем-то из чужих детей? Или просто сказал первое “детское” слово, которое пришло в голову? Я хожу на гитару уже два года. Но ладно. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Я на гитаре, — сказал я.

— Да. Прости.

И впервые за долгое время я увидел, что ему правда неловко. Не потому, что его поймали. А потому, что он понял, как мало знает.

Мы ели молча. Потом он вдруг отложил вилку.

— Лёв. Я хочу сказать… — Он запнулся. — Я знаю, что облажался.

Ненавижу, когда взрослые говорят “облажался”, “накосячил”, “перегнул”. Как будто они велосипед уронили, а не жизнь.

Но я молчал.

— Я не прошу, чтобы ты меня понял прямо сейчас, — продолжил он. — И не прошу не злиться. Просто хочу, чтобы ты знал: я стараюсь не делать хуже.

Это прозвучало… странно. Не как обещание “я всё исправлю”, к которым я уже не очень отношусь серьезно. А как будто он сам не уверен, что может лучше, но хотя бы пытается не ломать дальше.

— Ладно, — сказал я.

— Это всё?

— А что я должен сказать?

Он усмехнулся. Печально.

— Справедливо.

Мы доели пиццу, потом пошли к морю. Ветер был холодный, чайки орали, как ненормальные. Папа купил мне какао, себе кофе. Мы стояли у парапета, и он вдруг спросил:

— Мама правда снова поет?

Я напрягся.

— А что?

— Ничего. Просто спрашиваю.

Вот тут я почувствовал ту самую вещь, которую всегда чувствовал рядом с их разговорами. Скользкость. Когда вроде бы вопрос простой, а внутри него что-то ещё. Опасное.

— Если ты будешь опять про маму, я не хочу, — сказал я.

Он сразу кивнул.

— Понял. Не буду.

И правда не стал. Это было настолько непривычно, что я даже посмотрел на него еще раз. Он стоял с кофе, ветер трепал ему волосы, и он выглядел старше, чем я привык. Не в смысле морщин. А как будто усталость наконец стала видна снаружи.

— Она красиво поет, — сказал я сам, неожиданно для себя.

Он повернул голову.

— Я знаю.

И это “знаю” прозвучало так, что я почему-то ему поверил. Наверное, когда-то он действительно это знал. До всего.

Когда он привез меня домой, мама открыла дверь почти сразу. Как будто стояла в коридоре и ждала. Хотя, конечно, не стояла. Или стояла. Не знаю.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — сказал я.

И папа тоже сказал:

— Всё хорошо.

Они опять смотрели друг на друга, но уже не так остро, как утром. Больше устало.

— Спасибо, — сказал папа маме.

Она кивнула.

После его ухода я разулся и пошел на кухню. Мама ставила чайник.

— Он правда старается, — сказал я.

Она на секунду замерла.

— Возможно.

— Но это не значит, что ты должна назад, — добавил я быстро.

Мама повернулась ко мне так резко, что я даже испугался, не сказал ли что-то не то. А потом вдруг подошла и обняла.

— Господи, откуда ты у меня такой, — прошептала она.

Я не стал говорить, откуда. Мы оба знали.

---

Глава 13

Глава 13

Зоя

Когда женщина перед прослушиванием говорит “да ладно, это же просто попробовать”, это почти всегда вранье.

Не потому, что она хочет показаться скромной. А потому, что если назвать вещи своими именами — “мне страшно, потому что это может вернуть меня к себе, а я уже привыкла жить наполовину” — можно и не выдержать.

В понедельник с утра Марта пришла ко мне в кафе раньше открытия. Бледная, собранная, в темно-синем платье, которое я раньше на ней не видела, и с губами, которые она явно накрасила не ради красоты, а ради дисциплины. Красная помада у женщин вообще часто работает как шина на сломанную психику: всё разваливается, зато рот держится красиво.

— Я не буду сидеть дома, — сказала она вместо приветствия.

— И правильно, — ответила я. — Дома перед такими вещами только умирать от сценариев.

Я поставила перед ней кофе и тост с творожным сыром.

— Есть не могу, — сказала она.

— Не выеживайся. Упадешь в обморок у своей филармонии, и кто потом будет изображать культурное возрождение южной женщины?

Она фыркнула, но кусок все-таки откусила. Молодец.

Я смотрела на нее поверх кружки и думала, какая же это странная штука — возвращение к себе. Все думают, оно похоже на триумф. А оно чаще похоже на дрожащие пальцы, плохой сон и желание отменить всё к чертовой матери.

— Текст помнишь? — спросила я.

— Да.

— Дыхание?

— Да.

— Тональность?

— Да, Зоя.

— Ну и отлично. Остальное — их проблемы.

Она закатила глаза.

— Почему с тобой всегда кажется, что можно и не умереть?

— Потому что я много раз сама не умирала и теперь навязываю опыт другим.

Марта улыбнулась. Слабо, но уже не как человек на эшафоте.

— Лёва ушел?

— Да. Сам. Сказал: “Мам, только не психуй и пой, как дома”. Представляешь?

— Обожаю этого ребенка. Он мудрее половины моих бывших.

— Половины? — переспросила я. — Какая щедрая оценка.

Она засмеялась. Вот и славно.

Пока мы пили кофе, в кафе успели зайти два постоянных старика за эспрессо, одна мамаша с коляской и Неля, которая, конечно же, примчалась “случайно мимо”.

— Ну? — спросила Неля с порога. — На амбразуру?

— На амбразуру, — мрачно подтвердила Марта.

Неля критически осмотрела ее, поправила воротник и сказала:

— Лицо хорошее. Только не делай этот свой взгляд “извините, что я существую”. Иди с лицом “сейчас вы все поймете, кого чуть не пропустили”.

— Очень скромный совет, — буркнула Марта.

— Зато рабочий.

Когда она ушла, кафе на секунду стало пустым, и я поймала Мартин взгляд. Тот самый. Перед выходом. Когда уже собрался, но еще не ушел. Самая страшная секунда в любой новой жизни.

— Зоя, — тихо сказала она. — А если я там встану и пойму, что всё? Что голос уже не тот. Что я не та. Что это было красиво только в моей голове.

Я поставила кружку.

— Тогда ты это узнаешь. И перестанешь мучиться “а вдруг”. Но я тебе скажу, как человек, который двадцать лет смотрит на лица перед прыжком: ты не боишься, что не сможешь. Ты боишься, что сможешь. Потому что тогда придется жить дальше уже без отмазки.

Она побледнела еще сильнее. Значит, в точку.

— Ненавижу тебя иногда, — сказала она.

— Знаю. Иди уже. А то опоздаешь к своей судьбе, и потом снова свалишь всё на мужика.

Она ушла, а я осталась у стойки и вдруг обнаружила, что у самой ладони вспотели.

Потому что когда подруга выходит к собственной жизни после двенадцати лет медленного исчезновения, страшно не только ей. Страшно всем, кто ее любит. Слишком много было случаев, когда женщины подходили к двери — и отступали.

Ближе к двенадцати ко мне в кафе зашел Тимур.

Один. В рабочей куртке, с лицом человека, который плохо спал и делает вид, что причина в погоде.

— Черный, — сказал он.

— Уже наливаю.

Я поставила перед ним кружку и оперлась локтями на стойку.

— Ну?

— Что “ну”?

— Ты опять всё испортил?

Он посмотрел на меня так, будто прикидывал, можно ли законно утопить хозяйку кафе в кофемашине.

— Ты о чем?

— О том, что у Марты вчера было лицо “меня аккуратно отрезвили здравым смыслом”. А это очень на тебя похоже.

Он выдохнул через нос. Попала.

— Я просто сказал, что ей сейчас не стоит с кем-то быстро сближаться, — ответил он.

Я закрыла глаза и постучала лбом о стойку. Символически.

— Господи, Тимур. Ну какой же ты иногда талантливый идиот.