А через пятнадцать минут мне позвонили из филармонии.

Глава 16

Глава 16

Илья

Я сидел в машине у ее дома и смотрел на освещенное окно кухни, как последний придурок.

Да, я ушел. Да, не стал задерживаться. Да, даже не начал этот свой привычный внутренний монолог "вот видишь, мы же еще можем разговаривать, вместе спасать сына, смеяться над мороженым, значит, не всё потеряно". Хотя, конечно, монолог был. Просто я впервые за долгое время не дал ему захватить весь этаж.

Но уехать сразу не смог.

Потому что на кухне у Марты только что на секунду появилось что-то почти прежнее. Не любовь, нет. Даже не нежность. Скорее человеческая проходимость между нами. Узкий коридор без обломков. И я, как полный наркоман, уже хотел еще. Еще две минуты. Еще одно "спасибо". Еще один шанс почувствовать себя не разрушителем, а частью чего-то общего.

Это и есть, наверное, самая мерзкая форма зависимости — когда тебе хватает крошки, чтобы снова начать мечтать о целом пироге.

Телефон у меня в руке завибрировал. Я дернулся. Марта? Нет.

Рита.

Я смотрел на ее имя и думал, какая у жизни дурная режиссура. Именно сейчас. Когда я только что стоял в спальне сына, держал ему подушку под шеей, слушал, как Марта дышит у меня за спиной, и впервые за месяцы чувствовал себя почти человеком.

Я ответил.

— Да.

— Не "да", а "привет", — холодно сказала Рита. — Ты, кажется, совсем решил, что можно исчезнуть без объяснений.

Я потер переносицу.

— Рит, сейчас не время.

— А когда время? Когда ты окончательно вернешься в роль страдальца-мужа и сделаешь вид, что полгода ничего не было?

Я закрыл глаза. Не от стыда даже — от усталости.

— Я не делаю вид.

— Тогда что ты делаешь?

Хороший вопрос.

Сижу под окнами жены после травмпункта и думаю, как не дать себе снова перепутать родительскую кооперацию с правом на возвращение. Очень мужественно, да.

— Разгребаю последствия, — сказал я.

— Удобная формулировка.

— Рита…

— Нет, послушай. — В ее голосе звенела та самая злость, которая появляется не от большой любви, а от ущемленного самолюбия. Тоже больно, просто по-другому. — Я не прошу от тебя кольца и совместной старости. Но хотя бы минимальной честности я заслуживаю. Ты сам пришел ко мне. Сам говорил, что дома всё мертво. Сам залез в меня со своими "ты возвращаешь мне чувство жизни". А теперь сидишь, наверное, где-нибудь под окнами жены и изображаешь позднее прозрение?

Я открыл рот, чтобы соврать. Что не под окнами. Что уже у Кости. Что вообще за рулем. И вдруг понял: хватит.

— Да, — сказал я.

Пауза.

— Что — да?

— Да, я сейчас у ее дома.

Она засмеялась. Резко. Глухо.

— Господи, как же это жалко.

— Возможно.

— Не возможно, а точно. — Она помолчала. — Знаешь, что самое мерзкое? Я ведь не потому злюсь, что люблю тебя. Я не дура. Я злюсь, потому что позволила тебе сделать из меня временный выход. Красивый аварийный люк из твоей тоски.

Я слушал и понимал, что это, конечно, тоже правда. Не вся, но важная часть. Я пришел к Рите не только за сексом, не только за восхищением. Я пришел, потому что рядом с ней можно было не быть человеком, который уже кого-то подвел. Можно было играть другую версию себя — ярче, свободнее, моложе, живее. Роман как грим на усталом лице.

— Прости, — сказал я.

— Не надо. — Голос у нее вдруг стал спокойным. Почти взрослым. — Просто не звони мне больше, Илья. И не ищи во мне подтверждение, что ты не такой плохой. Ты не плохой. Ты просто очень долго жил так, будто твоя боль важнее чужой.

После этого она отключилась.

Я сидел в машине с телефоном в руке и думал о том, что за последние трое суток три женщины сказали мне одну и ту же вещь разными словами. Марта. Рита. Даже Зоя косвенно, я уверен.

Моя боль не единственный сюжет.

Моя сложность не лицензия на разрушение.

По-хорошему, это надо было понять лет десять назад.

В окне кухни мелькнула тень. Марта ходила из угла в угол. Потом остановилась. Потом свет погас. И почти сразу через минуту снова загорелся.

Звонок.

Я понял это раньше, чем увидел. Сердце у меня почему-то тоже дернулось. Как будто ее хорошая новость могла иметь ко мне хоть какое-то отношение.

Через пять минут дверь подъезда распахнулась, и на крыльцо выскочила Зоя в распахнутом пальто, с каким-то пакетом, и влетела внутрь без звонка. Ага. Значит, случилось что-то большое.

Я усмехнулся сам себе. Ну конечно. Ты сидишь в машине и читаешь свет в чужом окне как ясновидящий алкоголик. Великолепное дно.

Но почему-то было ясно: ее взяли.

И это знание ударило по мне сразу в две точки.

Первая — чистая радость. Марта всегда должна была петь. Сцена ей шла больше, чем эта бесконечная кухня, на которой я держал ее как приколотую бабочку.

Вторая — страх. Настоящий, животный. Потому что женщина, которая начинает возвращаться к себе, уже не вернется на прежние условия. И если у меня даже был призрачный шанс когда-нибудь снова стать для нее центром тяжести, то с ее новым голосом, новыми людьми, новой жизнью этот шанс таял прямо на глазах.

Я завел машину и поехал прочь.

Не потому, что красиво отпустил. А потому, что впервые понял:

ее счастье не должно зависеть от того, как я с ним справлюсь.

И если я правда хоть что-то к ней чувствую кроме паники потери, мне придется учиться выдерживать ее рост без попытки снова встроить себя в центр.

Твою мать. Какая взрослая мысль. Жаль, пришла после сорока и развалины семьи.

У Кости я сел на кухне, налил себе воды и уставился в стол.

— Ну? — спросил он, не поднимая глаз от ноутбука. — Вид у тебя как у человека, который только что одновременно получил шанс на спасение и по морде этим шансом.

— Примерно так.

— Живы?

— Лёва швы наложил. Нормально.

— А Марта?

Я подумал секунду.

— Тоже жива. И, кажется… — Я запнулся.

— Что?

— Кажется, ее взяли куда-то петь.

Костя поднял голову.

— Серьезно?

— Скорее всего. Зоя влетела в подъезд как ведьма на премию.

Он усмехнулся.

— Ну наконец-то.

Меня это слово зацепило.

— В смысле — наконец-то?

— В прямом. — Он закрыл ноутбук. — Илюх, она всегда была больше этого дома. Больше вашей этой вечной круговерти "талантливый страдает — жена собирает осколки". Просто ты привык к удобной версии, где ее голос нужен детям, тебе и иногда друзьям на кухне под вино. А себе — нет.

Я потер лицо ладонями.

— Ты можешь хоть раз сказать что-то без ощущения, что меня разделывают тупым ножом?

— Могу, — сказал он. — Но тогда это будет неправда.

Я невесело хмыкнул.

— Ты ужасный друг.

— Зато честный.

Честный. Как будто мир сговорился и решил избивать меня честностью, пока не дойдет.

— Я рад за нее, — сказал я тихо. И удивился, что это звучит без фальши.

Костя посмотрел внимательно.

— Рад?

— Да. И боюсь.

— Чего?

Я подумал. Ответ был такой огромный, что хотелось разделить его на части. Но суть была проста.

— Что она больше не нуждается во мне вообще никак. Даже как в неудачной любви.

Костя долго молчал. Потом сказал очень спокойно:

— А может, это и есть единственная точка, из которой вы оба сможете когда-нибудь стать нормальными людьми. Не нуждаться. А выбирать.

Я посмотрел на него и впервые не захотел спорить.

Потому что в этом была правда слишком большого масштаба.

Глава 17

Глава 17

Марта

Когда тебе говорят: "Мы хотим вас взять", — мир не взрывается.

Никто не включает торжественную музыку. Не начинает идти золотой дождь. Ты не превращаешься мгновенно в женщину с афиши и не обретаешь правильную осанку, неумолимую веру в себя и сияющую биографию.