Я сел на табуретку у верстака.

— А если меня тянет уже не только по-человечески?

— О, ну наконец-то ты выговорил это без внутренних судейских мантий. — Она хмыкнула. — Тогда тем более не спеши. Она только вышла из дома, который годами ее выжигал. Не хватало еще, чтобы следующий мужчина пришел туда с руками, пусть даже хорошими.

После разговора я долго сидел молча. Сашка с Петькой переглядывались, но лезть не стали. Видимо, на лице у меня было написано что-то вроде "не трогать, тут человек воюет сам с собой".

И правда воевал.

Потому что тянуться к ней было легко. Почти естественно. Страшно было другое: я хорошо знал себя. Знал, как быстро могу замкнуться, если почувствую реальную угрозу близости. Как начинаю умничать, дистанцироваться, превращать живое в систему предупреждений. А она и так только-только вылезла из отношений, где мужчина ставил в центр свою внутреннюю бурю. Не хватало ей еще моего холодного контроля вместо чужой горячей драмы.

Вечером я поехал к морю.

Не для красоты. Просто там лучше думается. Когда перед тобой вода и горизонт, собственные чувства выглядят менее театральными. Море не особенно впечатляется человеческими метаниями. Это полезно.

Я шел по набережной, ветер бил в лицо, фонари уже зажигались по одному. И у киоска с кукурузой увидел их.

Марту и Лёву.

Они шли медленно, сын что-то рассказывал, активно жестикулируя, а она смеялась. На ней был светлый шарф, волосы трепал ветер, лицо после болезни и бессонницы всё еще оставалось усталым, но живым. Очень живым. Лёва что-то сказал, она положила руку ему на плечо — так естественно, так нежно, что у меня внутри что-то мягко дернулось.

Я мог перейти дорогу. Сделать вид, что не заметил. Это было бы разумно.

Но Лёва увидел меня первым и махнул рукой.

— Тимур!

Ну всё. Судьба любит идиотские подставы.

Я подошел.

— Привет.

— Смотрите, — сказал Лёва, гордо отводя челку. — Швы. Почти как у пирата.

— Солидно, — оценил я. — Еще пару таких, и тебя возьмут капитаном.

Он заулыбался.

Марта посмотрела на меня чуть внимательнее, чем требовал случайный уличный разговор. Наверное, тоже вспоминала нашу последнюю сцену у ДК. Мне вдруг остро захотелось извиниться. Но не на ходу и не при ребенке.

— Как ты? — спросил я у Лёвы.

— Нормально. Мама теперь смотрит на меня каждые пять минут, как будто у меня мозг вывалится.

— Неправда, — сказала Марта. — Каждые десять.

Я усмехнулся. Хорошая шутка. Живая.

— Поздравляю, — сказал я, переводя взгляд на нее.

Она кивнула.

— Спасибо.

Секунда. Две. Три.

И вдруг сказала:

— За сообщение тоже.

— Не за что.

— Нет, — ответила она тихо. — Было за что.

Лёва переводил взгляд с меня на нее с той беспощадной детской внимательностью, которая обычно достается только взрослым, уверенным, что их не читают. Я решил, что пора снижать напряжение.

— Кукурузу взяли? — спросил я.

— Мама сказала, что вареная кукуруза в марте — это шаг к гастриту и безумию, — сообщил Лёва. — Но я думаю, просто жадничает.

— Разоблачен, — сказала Марта.

— Я могу купить, — предложил я.

Она тут же качнула головой.

— Не надо.

Слишком быстро. Слишком остро.

Понятно. Границы. Правильно.

Я кивнул, принимая.

— Тогда не буду развращать ребенка кукурузой.

Лёва фыркнул. Марта выдохнула едва заметно. Я поймал этот выдох и понял: молодец, не полез.

— Мы пойдем, — сказала она через секунду. — Уже холодает.

— Конечно.

Я сделал шаг назад, освобождая им дорогу, и в этот момент Лёва спросил:

— А вы придете как-нибудь, когда мама будет репетировать?

Повисла пауза.

Марта посмотрела на сына так, что я чуть не рассмеялся. В этом взгляде было сразу всё: "господи, ребенок, зачем", "не сейчас", "я тебя дома убью без свидетелей" и при этом — не настоящая злость, конечно.

— Лёва, — мягко сказала она.

— Что? — искренне удивился он. — Ты же говорила, что он в музыке не полный ноль.

Я все-таки хмыкнул.

— Благодарю за высокую оценку.

Марта прикрыла глаза.

— Я говорила не так.

— Но смысл тот же, — невозмутимо ответил Лёва.

Умный мальчик. Опасный.

— Если пригласят, приду, — сказал я и сразу посмотрел на Марту, чтобы было ясно: решение не мое.

Она выдержала взгляд. Потом кивнула.

— Если пригласят, — повторила она.

И ушла вместе с сыном дальше по набережной.

Я остался стоять на ветру и думал о том, что дети иногда делают одну ужасно полезную вещь — убирают из ситуации всю взрослую фальшь. Никаких "слишком рано", "неудобно", "что подумают", "надо дистанцию". Просто: а вы придете?

И ответ в такие моменты обычно либо да, либо нет. Всё остальное — страх.

Глава 19

Глава 19

Марта

Репетиции начались во вторник, и я очень быстро поняла, что радость и паника прекрасно уживаются в одном теле.

Филармония днем была другой, чем на прослушивании. Менее страшной, более рабочей. Коридоры, в которых кто-то нес ноты, кто-то ругался из-за света, кто-то кашлял, распевался, стучал каблуками, носил чай в бумажных стаканах. Не храм искусства, а нормальная живая машина, в которую я, к собственному ужасу и восторгу, теперь была встроена.

Ирина Павловна оказалась человеком того редкого типа, который умеет одновременно быть жестким и поддерживающим. После первой общей спевки она остановила нас на середине романса и сказала:

— Марта, вы всё время извиняетесь верхним регистром. Не надо. Звук у вас есть. Перестаньте просить прощения за вход.

Меня будто наотмашь ударили.

Не потому, что обидно. Потому что точно.

Я действительно всю жизнь, оказывается, и пела, и жила с этим внутренним "извините, что я здесь, что громко, что мне надо, что я хочу". Даже когда была талантливой девочкой. Даже когда влюбленной студенткой. Даже когда матерью, женой, преподавательницей. А уж последние годы — особенно.

После репетиции я вышла в туалет, закрылась в кабинке и несколько минут просто сидела на крышке с закрытыми глазами, пытаясь не разреветься от банальной человеческой фразы, которую мне должен был сказать кто-то лет пятнадцать назад.

Телефон вибрировал в сумке. Я не смотрела до конца занятия. Потом открыла и увидела три сообщения от Ильи.

Первое:

«Как Лёва?»

Второе:

«Я могу забрать его в четверг после школы, если тебе удобно.»

Третье, позже:

«Не вмешиваюсь. Просто предлагаю помощь.»

Я стояла у филармонии на ветру, читала это и чувствовала смешанное. С одной стороны — да, это лучше. Намного лучше. По делу. Без давления. Без "нам надо поговорить". С другой — каждое его аккуратное движение всё равно отзывалось во мне недоверием, как у человека после долгой болезни на любое улучшение: а вдруг это вспышка перед рецидивом?

Я ответила только на второе:

«В четверг можно. До восьми.»

И всё.

Потом пошла к Зое. Потому что после пяти часов музыки, новой жизни и внутренней борьбы мне срочно нужен был суп и мат.

В кафе было шумно. Кто-то пил кофе у окна, две студентки фотографировали пирог, у стойки спорили про местные выборы. Зоя увидела меня и сразу ткнула пальцем в табурет у кухни.

— Сиди. Лицо как у человека, которого похвалили и этим морально добили.

— Почти, — сказала я.

Через пять минут передо мной стояла тарелка рыбного супа, хлеб и кофе. Я ела и рассказывала про репетицию. Про Ирину Павловну. Про "перестаньте просить прощения за вход".

Зоя замерла с половником в руке.

— Это вообще-то надо на футболках печатать и выдавать всем женщинам после восемнадцати, — сказала она.

Я рассмеялась.

Потом посерьезнела.

— Он написал, — сказала я.

— Конечно написал. Они это чувствуют жопой — когда ты отворачиваешься от них к своей жизни.