Она фыркнула.

Первый раз за весь день, видимо.

— Это редкий комплимент.

— Я редко делаю обычные.

Я поднял голову и увидел, что она смотрит на меня. Прямо. Без кокетства, без игры. Просто изучает. Как будто проверяет: человек ли или тоже очередная проблема в человеческом пальто.

— У вас всё всегда так… прямо? — спросила она.

— В основном.

— Удобно.

— Не особо.

Она кивнула, будто это совпало с ее мыслями.

Когда я закончил, включил питание и проверил свет в зале, дети как раз вернулись. Щелкнули лампы под потолком, зажглись боковые софиты, и Марта невольно улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Но этой улыбки хватило, чтобы весь ее усталый день на секунду стал моложе.

— Спасибо, — сказала она.

— Надо менять щит полностью. Это временно.

— Я понимаю.

— Я могу составить список, что купить. И если хотите, в выходные приеду сделаю по уму.

Вот тут я сам себе удивился. Потому что обычно не предлагаю больше необходимого. Сделал — ушел. Но здесь… не знаю. Может, меня задел этот зал с детьми. Может, ее голос. Может, то, как она благодарит не из вежливости, а будто правда немного легче стало дышать.

— Это дорого? — спросила она сразу.

Ну вот. Женщина после развала семьи первым делом думает не “удобно ли просить”, а “потяну ли я”.

— Не критично, — сказал я. — Разберемся.

Она хотела что-то ответить, но из зала крикнули:

— Марта Сергеевна! А можно еще ту песню про маяк?

Она закрыла глаза на секунду и улыбнулась уже теплее.

— Можно, — отозвалась. Потом повернулась ко мне. — Я вам правда очень благодарна.

— Не надо благодарности. Надо новый автомат и нормальные провода.

Она рассмеялась. Негромко. Но смех у нее оказался красивый — низкий, немного охрипший, как будто им давно не пользовались.

Я собрал инструменты и ушел, не оглядываясь.

Но уже выйдя на улицу, понял, что ее голос остался со мной.

И это мне не понравилось.

Потому что чужая женщина, у которой сегодня, судя по всему, развалился брак, — это не та территория, на которую мне хотелось бы даже мысленно ступать.

А еще потому, что я слишком хорошо знал:

если голос человека цепляется за тебя с первого раза,

добром это обычно не заканчивается.

---

Глава 5

Глава 5

Илья

Костя жил в бывшем общежитии моряков, переделанном в какую-то странную смесь холостяцкой берлоги и мастерской по ремонту чужих жизней. У него вечно кто-то ночевал — актрисы после гастролей, друзья после пьянок, двоюродные братья после разводов, кошка с тремя котятами, которых он “временно подобрал” два года назад. Теперь вот я.

Комната, которую он мне выделил, была маленькая, с продавленным диваном, торшером из девяностых и запахом старых книг, носков и кофе. На стене висел плакат какого-то джазового фестиваля, а под окном — пепельница из тяжелого зеленого стекла, хотя Костя клялся, что бросил курить. Бросил, конечно. Так же, как я бросил пить “по-настоящему”, а не “иногда, когда всё бесит”.

Я лежал на диване с закрытыми глазами и слушал, как за стеной Костя разговаривает по телефону с какой-то женщиной — тихо, мирно, без надрыва. Меня всегда поражали мужчины, которые могут так говорить. Не хрипеть, не раздражаться, не изображать усталого гения, а просто: “Да, куплю хлеб”, “Нет, не забуду”, “Целую”. Это казалось мне чем-то из другого биологического вида. Или из другой степени зрелости, до которой я так и не дорос.

— Ты живой? — Костя сунул голову в комнату.

— К сожалению.

— Это поправимо, если будешь продолжать драматизировать. Пиво будешь?

Я открыл глаза и посмотрел на него. Костя был старше меня на пять лет, лысел с достоинством и работал звукорежиссером в театре, а еще подрабатывал на свадьбах, корпоративах и похоронах — весь спектр человеческого шума, как он говорил. Мы дружили давно, но неровно. То сближались, то месяцами почти не общались. Он знал про меня достаточно, чтобы не верить моим красивым версиям.

— Не буду, — сказал я.

Он вскинул брови.

— Ого. Значит, совсем плохо.

— Хуже.

Костя вошел, сел на подлокотник кресла и протянул мне кружку кофе.

— Тогда кофе. И рассказывай, как ты дошел до жизни такой, Шекспир южного разлива.

Я сел, взял кружку. Кофе был крепкий, дешевый, с привкусом корицы — это его новая баба любила всё с корицей. Или старая. Я в их сменяемости не успевал.

— Она меня выгнала, — сказал я.

— Это я понял по факту твоего наличия на моем диване. За что?

Я хотел сказать “ни за что”, по старой привычке, но встретился с его взглядом и передумал.

— За всё.

— Конкретнее.

— Нажрался. Накричал. При Лёве.

— Что сказал?

Я молчал.

— Илья.

— Сказал, что не могу дышать в этом доме из-за Марты.

Костя медленно поставил свою кружку на пол.

— Ты совсем идиот?

— Похоже.

— Нет, не похоже. Факт установлен. — Он провел ладонью по лысине. — При ребенке, серьезно?

Я кивнул и вдруг почувствовал, как внутри снова поднимается не злость, а то мерзкое липкое ощущение, когда хочется вывернуть кожу наизнанку и выйти из нее. Стыд. Чистый, ничем не прикрытый.

— Я был пьян.

— Да мне насрать, в каком ты был агрегатном состоянии. — Костя редко повышал голос, но тут в нем щелкнула злость. — Ты годами прикрываешься этим “был пьян”, “был не в себе”, “тяжелый период”, как будто это снимает последствия. А Марта тебе кто? Реабилитационный центр? А пацан?

Я отвернулся к окну. За грязным стеклом болталось серое небо.

— Ты думаешь, я сам не понимаю?

— Думаю, понимаешь. Но поздно и не в том месте.

Я пил кофе маленькими глотками, чтобы занять рот, потому что говорить было мучительно. Костя сидел молча. Он не был из тех друзей, что хлопают по плечу и говорят “женщины, брат, чего с них взять”. За это я его и уважал, и ненавидел временами.

— У тебя кто-то есть? — спросил он наконец.

Вопрос был поставлен так, что врать бессмысленно.

— Было.

— Ага. — Он кивнул. — И Марта знает?

— Думаю, да.

— А ты думал, что она не знает?

— Не знаю, что я думал.

Это тоже была правда. Измены вообще редко начинаются как злодейство с музыкой. Сначала ты просто хочешь, чтобы на тебя снова посмотрели с восторгом. Чтобы кто-то не знал твоих худших дней, твоей похмельной вони, твоих долгов, твоих срывов. Чтобы для кого-то ты был не проблемой, а событием. А потом однажды просыпаешься и понимаешь: ты уже живешь двойной жизнью, в которой дома тебя терпят, а на стороне ты изображаешь того себя, которого давно не существует.

Рита смотрела на меня с жадным интересом. Марта — с усталой любовью. Угадать, куда тянется мужское тщеславие, несложно.

— Ты любишь эту... было? — спросил Костя.

— Нет.

— Марту любишь?

И тут я завис.

Люблю ли я Марту?

Если любовь — это хотеть рядом именно этого человека, а не его функций… Если любовь — это видеть другого, а не только себя в его глазах… Если любовь — это не делать человеку больно ради собственной разрядки… Тогда кто я вообще такой, чтобы произносить это слово?

Но если любовь — это знать наизусть, как она чихает, как хмурится во сне, как трет большим пальцем край кружки, когда волнуется; если любовь — это испытывать физическую панику от мысли, что она сейчас сядет за чужой стол, будет смеяться в чью-то другую сторону, перестанет быть моей точкой возвращения; если любовь — это обнаружить, что мир без нее не пустой, а просто непереносимый… тогда да. Люблю. Как калека любит свою костыльную опору. Как эгоист — источник тепла. Как зависимый — кислород.

И от этого стало еще гаже.

— Не знаю, — сказал я тихо.

Костя усмехнулся, но без веселья.

— Ну хоть раз честно.

Он встал.

— Поешь?

— Не хочу.

— Всё равно поешь. И душ прими. От тебя несет ночной драмой и вчерашним винищем.