— Это факт, а не подкат.

— Да плевать, что это. У женщины только начал возвращаться пульс, а ты уже читаешь ей лекцию о переносе и замещении?

— Я не читал лекцию.

— Естественно. Ты же не умеешь длинно. Ты умеешь коротко и ровно туда, где у человека еще мясо без кожи.

Он молчал. Значит, слушал. Уже достижение.

— Я не хочу делать ей хуже, — сказал он наконец.

И это было сказано так тихо, что я даже убавила внутреннюю злость.

— Тогда не решай за нее, что ей чувствовать, — ответила я. — И не беги впереди паровоза со своей благородной дистанцией. Иногда женщине после ада нужен не роман, а просто мужчина, который не пугается ее разлома и не начинает сразу всё классифицировать.

Он взял кружку, посмотрел в кофе.

— Я пугаюсь не ее разлома.

— А чего?

Он поднял глаза.

— Того, что рядом с ней мне перестает быть всё равно.

Ну вот. Наконец-то живой человек показался из-под бетонной плиты.

Я вздохнула.

— Так это нормально.

— Нет.

— Для тебя — может, и нет. Для вселенной — вполне.

Он невесело усмехнулся.

— Она сегодня на прослушивании?

— Да.

— Понятно.

— И не смей туда ехать, — сказала я сразу.

Он даже бровью не повел.

— Я и не собирался.

— Вот и молодец. Удиви меня еще чем-нибудь.

Он допил кофе, расплатился и уже у двери остановился.

— Зоя.

— М?

— Она справится?

Я посмотрела на него внимательно. Не как на мужика, который интересуется. Как на человека, которому это реально важно.

— Да, — сказала я. — Но не потому, что не боится. А потому, что боится и все равно идет.

Он кивнул и вышел.

А я подумала, что если эта история пойдет дальше — а она, кажется, уже идет, хочет Марта того или нет, — то ничего простого тут не будет. Потому что самые опасные отношения начинаются не с флирта.

А с узнавания.

---

Глава 14

Глава 14

Марта

В филармонии пахло пылью, полиролью и страхом.

Наверное, страхом пахло только для меня, но так ощутимо, что я почти чувствовала его на языке — металлический привкус у корня, как перед температурой или поцелуем, которого очень боишься. Старое здание областной филармонии стояло в центре, белое, с колоннами, и всю жизнь казалось мне местом, куда ходят другие люди. Настоящие. Музыканты. Певцы. Женщины, которые не забыли про себя на двенадцать лет.

Я пришла на двадцать минут раньше и сразу пожалела. Ждать — худшее. Пока идешь, ты занят телом: шаг, лестница, сумка, документы, пальто. Когда сел — остается только голова. А моя в такие моменты умеет быть очень жестокой.

В холле стояли два фикуса в кадках, скучающая охранница и несколько человек с папками. Девушка в длинной юбке распевалась почти беззвучно, шевеля губами. Мужчина лет пятидесяти листал ноты. Еще одна женщина пила воду такими маленькими глотками, будто отмеряла себе храбрость.

Я села у окна, положила ладони на колени и заставила себя дышать медленно.

Вдох.

Выдох.

Опора в спину.

Шея свободная.

Не зажимать челюсть.

Я столько лет этому учила детей, а теперь сама сидела как ученица перед первым экзаменом.

Телефон лежал в сумке. Перед выходом я выключила звук, чтобы никто не прорвался в этот час с “как ты?”, “ну что?”, “держись”, “где у нас запасные батарейки?”. Даже Зое написала: «Потом.» И ей, кстати, пришлось смириться — а это уже отдельная маленькая победа.

Когда меня позвали, колени действительно стали ватными. Настолько банально, что даже смешно. Я встала, поправила платье и пошла по коридору за администраторшей.

Зал для прослушиваний был небольшой. Рояль. Три человека за столом. Женщина с короткой стрижкой и умным усталым лицом — видимо, та самая Ирина Павловна. Двое мужчин. Один помоложе, с блокнотом. Второй — седой, сухой, с тем типом лица, которое либо сразу тебя убивает, либо вдруг начинает любить без памяти.

— Марта Белова? — спросила Ирина Павловна.

— Да.

— Добрый день. Что подготовили?

— Городской романс и народную песню.

— Отлично. Начнем с романса.

Я подошла к роялю. Аккомпаниатор — полная женщина в очках на цепочке — посмотрела на меня тепло и шепнула:

— Не спешите дышать. Сначала стойте.

Господи, за одну эту фразу я готова была ее обнять.

Я встала. Положила пальцы на край рояля. Вдохнула.

И вдруг поняла, что если сейчас не перестану думать о том, как выгляжу, сколько мне лет, как давно я не выходила к чужим профессиональным ушам, что скажет Илья, если узнает, и что скажет мой внутренний палач, если я сорвусь, — я действительно провалюсь.

Поэтому я сделала единственное, что могла.

Вспомнила звук.

Не успех. Не мечту. Не “взять реванш”.

Просто звук.

Как он рождается в теле.

Как идет через ребра.

Как держится на дыхании.

И запела.

Первая фраза вышла осторожной. Я сама услышала — слишком контролирую. Слишком берегусь. Но уже ко второй стало легче. Голос вспомнил дорогу быстрее, чем разум. К третьей я перестала видеть лица за столом. Остались только слова, рояль и странное ощущение, будто внутри открывают давно закрытое окно.

Когда закончила, в зале была тишина.

Тяжелая? Нет.

Рабочая.

Седой мужчина что-то записал в листе. Ирина Павловна смотрела на меня внимательно, без восторга — и это было хорошо. Восторг на прослушиваниях чаще всего ложный. Внимание — лучше.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь народную.

На народной я уже перестала бояться так сильно. Там было больше земли. Больше моей крови. Больше того, что не из учебников. Я пела про реку и женщину, которая ждет не человека даже — саму судьбу, которая неизвестно, придет ли. И на середине вдруг почувствовала: да.

Не “я звезда”.

Не “я всех победила”.

А просто: это я.

Это мой голос.

Он никуда не делся.

Он был под слоем чужой жизни, но не умер.

Когда я закончила второй раз, седой мужчина поднял голову:

— Где вы были раньше?

Вопрос ударил неожиданно больно.

Я улыбнулась. Почти спокойно.

— Жила.

Он хмыкнул. Не зло. Скорее понимающе.

Ирина Павловна переглянулась с ним.

— У вас очень живой звук, — сказала она. — Местами не хватает сцепки в верхнем регистре, но это чинится. А вот интонационная правда — нет. С ней либо приходят, либо нет.

У меня вспыхнули уши. Я только кивнула, потому что если бы открыла рот, могла расплакаться, а этого делать перед комиссией точно не стоило.

— Мы свяжемся с вами сегодня вечером, — сказала она. — Спасибо, Марта.

Я вышла из зала как после наркоза. Всё было немного не в фокусе. Коридор, фикусы, охранница, чьи-то шарфы, серое окно. Я спустилась по лестнице, вышла на улицу и только там вдохнула по-настоящему.

Сделала.

Не умерла.

Не убежала.

Не провалилась с позором.

Даже если не возьмут — уже сделала.

Телефон в сумке разрывался. Я села на скамейку у филармонии, достала его и увидела семь пропущенных: три от Зои, один от Нели, один от незнакомого номера, два от Ильи.

И вот на последнем я замерла.

Злость пришла сразу. Горячая, резкая.

Нет. Нет-нет-нет.

Только не сегодня. Не в этот час. Не сейчас, когда я едва собрала себя из дыхания и слов. Он не имеет права вламываться даже звонком в этот момент.

Я уже хотела убрать телефон обратно, когда увидела сообщение от него:

«Лёва ударился на физре. Ничего страшного, но мне позвонили из школы, потому что ты была недоступна. Я с ним, в травмпункте. Не паникуй.»

У меня вылетел воздух из легких.

Мир мгновенно сменил декорации. Только что я была женщиной после прослушивания. Через секунду — матерью, у которой ребенок в травмпункте.

Я набрала сразу.

— Что с ним? — спросила я, даже не поздоровавшись.

— Не паникуй, — повторил Илья. — Разбил бровь, когда столкнулся с мальчишкой. Крови много, но это бровь. Сейчас зашьют, и всё.