— Не начинай.

— А я и не начинаю. Я констатирую.

Я подвинула к ней телефон.

— Он предлагает забрать Лёву в четверг.

Зоя пробежала глазами.

— Хм.

— Что "хм"?

— Это не манипуляция в чистом виде. Пока что.

— Вот именно. Пока что.

Она села напротив и уставилась на меня.

— Ты всё еще ищешь в каждом его нормальном поступке скрытый крюк.

— Потому что они раньше были.

— Да.

— И я не хочу снова расслабиться и сделать вид, что всё хорошо.

— А кто говорит делать вид? — Зоя пожала плечами. — Можно признать две вещи одновременно: человек много лет делал тебе больно и сейчас в каких-то местах пытается стать адекватнее. Одно другое не отменяет. И твой развод тоже.

Я вздохнула. Опять эта взрослая сложность, от которой никуда не деться. Как было бы просто, если бы Илья оказался картонным чудовищем. Без хороших моментов, без поздних проблесков, без отцовской нежности, без умения иногда радоваться за меня так, будто я всё еще чудо в его глазах. Но нет. Люди сложнее, и поэтому уходить больнее.

— И еще, — сказала Зоя, наливая мне еще кофе. — Не вздумай использовать Тимура как доказательство, что у тебя теперь новая жизнь.

Я подняла голову резко.

— Я и не…

— А я и не говорю, что вздумала. Я говорю — не вздумай. Ни для себя, ни для Ильи, ни для города. Мужик тебе нравится, это видно даже чайнику. Но не лепи из него флаг освобождения.

Я молчала.

Потому что опять — попала.

Тимур действительно стал для меня чем-то опасно светлым. Тихим местом, в которое хотелось мысленно прислониться, когда вокруг всё шаталось. И я очень боялась, что Зоя права: можно не заметить, как из человека делаешь символ выхода. А это несправедливо ко всем.

— Я ничего не леплю, — сказала я наконец.

— Ну и славно. Тогда просто живи. Репетируй. Пой. Расти. А там видно будет, кто рядом выдержит этот рост, а кто нет.

Я допила кофе и вдруг почувствовала усталость такой силы, что захотелось лечь прямо лицом в суп. Слишком много всего происходило сразу. Музыка, Лёва, Илья, страх, Тимур, собственный голос, который будто возвращался ко мне не только как инструмент, но и как позвоночник.

На выходе из кафе я столкнулась с Нелей.

— О, артистка, — сказала она, оглядев меня. — У тебя уже другое лицо.

— Какое?

— Лицо женщины, у которой появились планы, кроме покупки стирального порошка.

И вот это, наверное, и было самым точным комплиментом за последние годы.

Вечером я репетировала дома.

Лёва сидел за столом, делал математику, время от времени морщился над задачами и вздыхал так трагично, словно решал не дроби, а судьбу человечества. Я стояла у окна с нотами в руке и в сотый раз проходила одну и ту же фразу, где всё время зажимала верх.

— Мам, — сказал он в какой-то момент, — ты на этой строчке всегда становишься как будто меньше.

Я замерла.

— Что?

Он пожал плечами, сам пугаясь собственной формулировки.

— Ну… звук становится такой… как будто ты назад идешь.

Господи. Да у меня дома живет маленький психотерапевт с музыкальным слухом.

— И что, по-твоему, надо сделать? — спросила я, подходя к столу.

Он задумался.

— Спеть так, как ты на меня орешь, когда я носки под кровать пихаю.

Я рассмеялась так громко, что он тоже заржал.

— Спасибо, педагог.

— Всегда пожалуйста.

Потом я вернулась к окну, сделала вдох и спела фразу так, как будто правда устала просить прощения.

Получилось.

И Лёва даже отложил ручку.

— Во! — сказал он. — Вот теперь у тебя лицо не "извините", а "здрасьте".

Я стояла с нотами в руке, смеялась и чувствовала, как внутри меня очень медленно, но совершенно точно складывается новая опора.

Не из мужчины.

Не из брака.

Не из чужого восхищения.

Из себя.

Глава 20

Глава 20

Илья

Попытка быть нормальным отцом без надежды, что за это тебе когда-нибудь вернут женщину, — штука унизительно трудная.

Я раньше думал, что отцовство — это про редкие красивые жесты. Забрать ребенка на выходные. Купить что-то нужное. Посидеть в первом ряду на утреннике, если вдруг сложилось. Рассказать умную мысль за ужином. И все. Остальное — быт, рутина, вязкая домашняя жвачка, в которой женщины почему-то чувствуют смысл, а мужчины героически погибают.

Оказалось, я просто был идиотом.

Потому что настоящее отцовство — это не сцена, где ты выходишь с правильной интонацией. Это мелочь за мелочью. Ты помнишь, какую струну нужно купить. Знаешь, что по средам у ребенка музыка, а по пятницам он особенно уставший, потому что две контрольные подряд и физра. Замечаешь, когда у него болит голова не “от погоды”, а от того, что он не спал полночи. Не путаешь гитару со скрипкой. Не заставляешь его вытаскивать из тебя человека щипцами.

В четверг я приехал за Лёвой после школы с новой струной в кармане и с чувством, будто иду сдавать экзамен, к которому никто не допускал меня десять лет.

Он вышел из ворот в расстегнутой куртке, рюкзак съехал на одно плечо, лицо серьезное, как у маленького чиновника, которому поручили оценить работу министерства.

Увидел меня. Увидел упаковку от струны в руке.

Поднял брови.

— Ого.

— Да, — сказал я. — Иногда я помню факты о собственном ребенке. Ситуация редкая, занеси в календарь.

Он фыркнул. Уже хорошо. Этот короткий смешок был маленькой амнистией, выданной без обещаний.

— Поехали? — спросил я.

— Поехали.

Мы сели в машину. Печка гудела, на лобовом стекле таял мокрый снег, радио я выключил сразу — не хотелось чужих голосов между нами. Лёва вертел в руках упаковку от струны, не распечатывая, будто еще не решил, можно ли уже радоваться или пока лучше подождать, не окажется ли это случайной вспышкой папиной нормальности.

Меня это кольнуло больнее, чем хотелось бы.

— В музыкальный сначала? — спросил я.

— Давай.

— Потом поедим?

— А куда?

Я усмехнулся.

— О, то есть доверие начинается с меню. Это я понимаю.

— Нет, — сказал он серьезно. — Просто если ты скажешь “в то место, где красиво и невкусно”, я не поеду.

Я расхохотался. И сам удивился, насколько легко это вышло.

— Нет. Поедем в пельменную у рынка.

— Тогда ладно.

Вот так, видимо, и строится новая близость с сыном — не разговорами о вечном, а правильным выбором пельменной.

В музыкальном магазине продавец посмотрел на меня так, будто не верил, что я вообще умею отличать струны по калибру. И, если честно, я его понимал. Раньше бы я и сам не поверил.

Лёва выбирал, щупал, что-то сравнивал, объяснял мне разницу с видом уставшего преподавателя, которому достался непроходимый студент. Я слушал. Внимательно. Без обычного мужского “да-да, понятно, бери любую, лишь бы быстрее”. И в какой-то момент поймал себя на странном ощущении.

Мне интересно.

Не потому, что я хочу выглядеть хорошим отцом.

А потому, что это его мир. И мне хочется в нем не стоять у двери, а хотя бы начать разбираться, где у него что звучит.

После магазина мы зашли к мастеру, который чинил гитары. Старик с руками хирурга и лицом человека, давно уставшего от чужой спешки, показал Лёве какую-то новую накладку, а я стоял рядом и думал, сколько всего важного в жизни сына я просто не видел раньше. Не потому, что не было возможности. Возможность была. Я сам всё время выбирал что-то, что казалось значительнее.

Работу. Усталость. Себя.

Потом была пельменная. Вот первая половина указанного отрывка (ровно до середины текста, без изменений):

---

Липковатый стол. Запотевшее окно. Запах уксуса, теста и бульона. Самое живое место на свете.

Лёва ел быстро, как всегда, когда действительно голоден, а не из вежливости. Я смотрел на него и собирался с мыслями.

Надо было что-то сказать. Не великое. Не терапевтическое. Но честное.