Когда он вышел, я откинулся на стену и закрыл лицо руками.

Не знаю.

Сорок лет мужику, а он не знает, любит ли женщину, с которой прожил двенадцать лет.

Телефон молчал. Марта после своего короткого “мы поговорим позже” больше не писала. Я заходил в мессенджер раз десять, смотрел на ее аватарку — старое фото с Лёвой на пляже — и каждый раз чувствовал, как под ребрами копится паника.

Потом я набрал Риту.

Не потому, что хотел ее. Не потому, что скучал. Просто из животного желания не оставаться одному со своей головой.

Она ответила не сразу.

— Что?

— Надо увидеться.

— Зачем?

Хороший вопрос.

— Поговорить.

— О чем, Илья? — Голос у нее был уже не злой, а усталый. — Ты всё вчера прекрасно сказал. Не хочешь ко мне, не хочешь меня, хочешь страдать по семье. Страдай. Но без меня.

— Рит…

— Нет. — Она выдохнула в трубку. — Слушай. Я не святая, ладно? Я знала, что ты женат. Я знала, что ты не уйдешь красиво и быстро. Я вообще не рассчитывала на сказку. Но я не хочу быть перевалочным пунктом между твоими припадками совести. Вы там разбирайтесь сами.

— Понял.

— Илья…

— Что?

Она помолчала.

— Ты не злодей. Но ты очень долго разрешал себе слишком много.

После этого она отключилась.

Я сидел, глядя в стену. Не злодей. Какая щедрость. Как будто это утешает.

Костя принес тарелку с гречкой и котлетой, поставил на табурет.

— Ешь.

— Спасибо.

— Не благодари. Это из жалости к мебели. Не хочу, чтобы ты помер на моем диване и оставил пятно.

Я ковырял гречку вилкой. Потом все-таки начал есть, потому что организм, в отличие от души, обычно груб и прямолинеен: ему нужно топливо.

— Ты к ней поедешь? — спросил Костя, прислонившись к косяку.

— К кому?

— Не к Папе Римскому же. К Марте.

— Не знаю.

— Знаешь. Конечно поедешь.

— И что, по-твоему, мне делать?

Он пожал плечами.

— Для начала — не врать. Не валиться в ноги с любимым монологом “я без тебя умру”. Не обещать за три минуты стать новым человеком. И не давить через Лёву.

— Я не давлю через Лёву.

Костя посмотрел на меня так, что я сам себе влепил бы.

— Ты всю жизнь через него давишь. Даже когда молчишь. Он у вас как сейсмограф. По нему всё видно раньше, чем вы сами понимаете, что началось землетрясение.

Я отложил вилку.

Есть расхотелось.

— Что мне делать? — повторил я.

На этот раз по-настоящему.

Он вздохнул.

— Не знаю. Честно. Иногда уже ничего не делается, Илья. Иногда можно только перестать делать хуже.

Это прозвучало так просто, что стало страшно.

Перестать делать хуже.

А если лучше уже невозможно?

К вечеру я все-таки поехал к школе, где учился Лёва.

Не забирать. Просто посмотреть. Как вор. Как отец-идиот, который не знает, имеет ли право подойти.

Я припарковался через дорогу, у магазина канцтоваров, и стал ждать. Дети высыпали шумной стаей, кто-то орал, кто-то дрался портфелем, кто-то жевал булку. Потом увидел его.

Лёва шел один. В шапке, съехавшей набок, с рюкзаком, который вечно казался слишком тяжелым для его спины. Он был похож на Марту в этом своем упрямом одиночестве посреди чужого шума. И на меня тоже — к сожалению. Та же складка между бровей, когда чем-то недоволен.

Я уже открыл дверь машины, чтобы выйти, но в этот момент он поднял голову. Увидел меня.

И остановился.

На секунду.

А потом сделал вид, что не заметил, и пошел дальше.

Это было хуже пощечины.

Я все-таки вышел.

— Лёва!

Он замер, неохотно обернулся.

— Привет, — сказал я, чувствуя себя не сорокалетним мужиком, а подростком у кабинета директора.

— Привет.

— Ты как?

Ужасный вопрос. Ненавижу, когда его задают мне. И всё равно спросил.

— Нормально.

Конечно.

Мы стояли посреди тротуара, и мимо шли другие дети, родители, учителя. Кто-то, наверное, уже узнал меня. Я чувствовал на коже чужие взгляды.

— Можно я тебя подвезу? — спросил я.

Он опустил глаза на асфальт.

— Мама сказала, чтобы я без предупреждения никуда не ехал.

Господи. Как сухо. Как правильно. Как взрослый.

— Хорошо. Тогда… может, пройдемся пять минут?

Он пожал плечами. То есть не хотел. Но отказывать прямо еще не научился.

Мы дошли до угла. Я шел рядом и не знал, куда деть руки. Хотелось закурить, но при нем я давно не курил. Хотя он, конечно, всё знает. Дети всегда всё знают.

— Ты на меня злишься? — спросил я наконец.

Он молчал так долго, что у меня уже начало сводить скулы.

— Да, — сказал он потом.

— За вчерашнее?

— Не только.

Я посмотрел на него. На тонкий профиль, на упрямо сжатый рот.

— А за что еще?

Лёва вскинул глаза. И в этих глазах не было слез. Только усталость. Слишком взрослая, черт возьми.

— За то, что ты всегда делаешь так, что дома все должны ждать, какой ты сегодня.

У меня внутри будто что-то медленно провернули.

— Я…

— И еще за то, что ты маму все время расстраиваешь. А потом делаешь вид, что это просто день плохой.

Я не знал, что отвечать. Потому что ребенок только что сформулировал нашу семейную динамику точнее, чем любой терапевт.

— Лёв…

— И за то, что ты думаешь, что если скажешь “извини”, то всё станет как раньше.

Я остановился.

Он тоже.

Ветер трепал край его шарфа. Рядом гремел трамвай. Люди обходили нас, не вникая, как обходят чужую боль на улицах — чуть ускорив шаг.

— Я не думаю, — сказал я тихо. — Уже нет.

Он смотрел на меня прямо. Без уважения, без страха, без надежды. Просто как на человека, который должен наконец начать отвечать за то, что делает.

И я вдруг понял: вот он, суд.

Не Марта. Не сплетни. Не театр.

Сын.

Одиннадцатилетний мальчик, который больше не верит на слово.

— Я не знаю, как это исправить, — сказал я.

Это была самая честная фраза за день.

Лёва кивнул.

— Я тоже.

И ушел.

А я остался стоять на углу, среди мартовского ветра, грохота трамвая и собственного запоздалого прозрения.

Иногда ребенок забирает у тебя последнюю иллюзию с такой тихой точностью,

что после этого уже нельзя жить по-старому,

даже если очень хочется.

---

Глава 6

Глава 6

Марта

Когда вечером Лёва сказал: “Я видел папу”, — у меня сначала даже не сжалось сердце.

Оно просто стало очень тяжелым. Как мокрое одеяло.

Мы ужинали на кухне. Макароны с сыром, огурцы, чай с лимоном. Обычная еда обычного вечера, за которую я почему-то цеплялась обеими руками, будто если резать огурец одинаковыми кружками и раскладывать вилки справа, мир не развалится окончательно.

Лёва наматывал макароны на вилку и смотрел в тарелку.

— Где? — спросила я.

— У школы.

— Он подходил?

— Да.

Я положила нож на стол.

— Что хотел?

— Просто поговорить.

Просто. Господи. Как мужчины любят это слово, когда речь идет о последствиях их поступков. Просто заехал. Просто поговорить. Просто сорвался. Просто выпил. Просто не подумал. Просто изменил. Просто не так понял. Просто жизнь сложная.

— И о чем вы поговорили? — спросила я как можно спокойнее.

Лёва пожал плечами. Но плечи у него были напряжены до боли.

— Ни о чем. Он спросил, злюсь ли я. Я сказал — да.

Я закрыла глаза на секунду.

— Молодец, что сказал честно.

— Я, может, грубо сказал.

— Имеешь право.

Он поднял голову:

— Мам. Я не хочу, чтобы ты из-за меня с ним разговаривала.

Вот тут у меня защипало в переносице.

— Я не буду делать ничего из-за тебя, Лёв. Только потому, что сама решу. Понял?

Он кивнул. Но не расслабился.

— Просто я не хочу быть как письмо, которое вы друг другу передаете, — тихо сказал он.

Я смотрела на сына и чувствовала, как внутри медленно раскручивается ярость — не истерическая, не горячая. Очень холодная. На Илью. На себя. На все годы, когда я позволяла ребенку жить внутри взрослой войны, пусть и без громких боев каждый день.