Это было опасно.

Потому что именно такой взгляд после долгого голода и становится наркотиком.

Я закрыла ноты и выдохнула.

— Нет, — сказала вслух.

Как будто сама себе.

Нет — не чувствам вообще. Они уже были, как бы я ни делала вид, что это просто нервная система радуется покою. Нет — спешке. Нет — попытке превратить редкое человеческое совпадение в спасательный круг. Нет — собственной склонности прятаться от боли в чье-то надежное плечо.

Я справлюсь.

Сначала — сама.

И, кажется, именно в этот момент зазвонил телефон.

Тимур.

Я уставилась на экран, как на проверку из какого-то очень ехидного отдела вселенной.

Не брать? Взять? Дождаться, пока замолчит? Написать "потом"?

Господи.

Я ответила.

— Да?

— Это Тимур. Извините за поздно. Я не отвлекаю?

Его голос в трубке звучал ниже, тише, чем вживую. И от этого еще хуже.

— Нет. Что-то случилось?

— Нет. — Пауза. — То есть… не случилось. Я хотел извиниться.

Вот это было неожиданно.

Я села ровнее.

— За что?

— За тот разговор у ДК. Я сказал правильную вещь очень неправильным способом.

Я молчала. Он продолжил:

— Это прозвучало как будто я вас оцениваю сверху. Или как будто боюсь, что вы сейчас повиснете на первом спокойном мужике. Это было неуважительно. Я не это имел в виду.

Я смотрела в темное окно, где отражалась собственная фигура, и чувствовала, как внутри медленно размораживается что-то, что я сжала после той сцены.

— А что вы имели в виду? — спросила я.

Он выдохнул. Слышно. Как будто тоже стоял где-то у открытого окна.

— Что мне не всё равно, и это пугает. И я, как умный идиот, решил спрятать это в формулировку про здравый смысл.

Я закрыла глаза.

Ну конечно. Вот оно. Не признание. Не шаг. Но правда. И именно поэтому так опасно.

— Спасибо, что сказали честно, — ответила я тихо.

— Я редко делаю это вовремя, — сказал он.

— Я заметила.

Он хмыкнул. Первый раз за разговор.

Пауза повисла между нами, но не пустая. Живая. Такая, где оба слышат чуть больше, чем произнесли.

— Как репетиции? — спросил он.

И от этого простого вопроса стало почти спокойно. Потому что он не полез в бывшего мужа, в мои границы, в свою вину, в "а что теперь между нами". Просто спросил про то, что мне сейчас важно.

— Тяжело. Хорошо. Страшно, — повторила я слова, которые уже говорила Илье, и сама это заметила.

— Значит, настоящее дело, — сказал он.

Я усмехнулась.

Сегодня все мужчины вокруг меня говорят одинаково умно? Или я просто наконец начала слышать нормальные вещи?

— Да, — ответила я. — Похоже.

Он помолчал. Потом сказал:

— В воскресенье после репетиции ребята из мастерской жарят рыбу на берегу. Ничего особенного. Костер, чай, ветер, дурацкие разговоры. Если захотите прийти с Лёвой — приходите. Если нет — всё в порядке. Это не… — Он запнулся. — Это просто приглашение в нормальную жизнь. Без подтекста.

Без подтекста.

Господи, как же много подтекста было уже в самой попытке его отменить.

Но я поняла, что он хотел сказать. Не свидание. Не "давайте я спасу вас дымом костра". Просто пространство, где можно быть среди людей и не объяснять свою треснувшую биографию.

— Я подумаю, — сказала я.

— Этого достаточно.

Мы еще помолчали секунду.

— Спокойной ночи, Марта.

— Спокойной ночи, Тимур.

Я отключилась и осталась сидеть у окна.

Снаружи всё так же шел вечер. Соседка уже убрала коврик. Кошка исчезла. Где-то на первом этаже играло радио. Мир не дрогнул. Ничего не случилось такого, о чем пишут в романах как о поворотном моменте.

Но я знала:

случилось.

Не потому, что он позвонил.

А потому, что я услышала себя, когда ответила.

Мне всё еще страшно.

Мне всё еще больно.

Но я уже не хочу прятаться ни в старую любовь, ни в будущую.

Я хочу идти навстречу своей жизни с открытыми глазами.

И, наверное, только из этого места вообще можно кого-то встретить по-настоящему.

Глава 22

Глава 22

Марта

Я не собиралась ехать на берег.

То есть собиралась. Потом не собиралась. Потом снова думала, что это глупо. Потом — что не глупо, а просто страшно. Потом Зоя назвала меня “трагическим сухарем в пальто”, Лёва сказал, что хочет посмотреть, “как взрослые жарят рыбу и делают вид, что знают, что делают”, и этим, видимо, всё решил.

В воскресенье после репетиции я пришла домой, переоделась в старые джинсы, серый свитер и долго стояла у зеркала, глядя на себя так, будто нужно было понять не “идет ли мне это”, а “какая именно женщина сейчас поедет к морю”.

Не бывшая жена.

Не певица на новом проекте.

Не мать на дежурстве.

Просто я.

Это оказалось труднее, чем выбрать платье на собственную свадьбу.

— Мам, — крикнул из коридора Лёва, уже в кроссовках, с рюкзаком и выражением лица человека, который устал ждать взрослую драматургию. — Мы едем на рыбу или на твой внутренний монолог?

— Едем, — сказала я.

Он заглянул в комнату, оглядел меня критически и кивнул:

— Нормально. Не как на свидание.

— Потому что это не свидание.

— Ага, — сказал он таким тоном, что стало ясно: именно поэтому и уточнил.

Дети — отвратительно точные существа.

Мы шли к берегу пешком. Дорога вниз, к старому каменистому пляжу за верфью, была вся в мокрой траве, лужах и ветре. Март уже почти кончался, но весна в нашем городе никогда не приходила торжественно. Она вылезала боком — солью на губах, грязным небом, внезапным солнцем на десять минут и чайками, которые орали как проклятые.

Еще издалека я увидела костер.

Небольшой, собранный из досок и сухих веток между большими камнями. Рядом — складные стулья, термосы, кто-то смеется, кто-то режет хлеб на капоте старой машины. Всё выглядело не как романтическая открытка, а как живая компания взрослых людей, которые умеют встретиться без обязательного надрыва.

Именно это, кажется, и пугало сильнее всего.

Тимур стоял чуть в стороне, в темной куртке, с ножом в руке — чистил рыбу на доске, поставленной на ящик. Ветер трепал ему волосы, рукава были закатаны по локоть, движения — спокойные, точные. Когда он увидел нас, не замахал, не пошел навстречу, не сделал из нашего появления событие. Просто выпрямился и кивнул.

И от этой простоты мне стало легче дышать.

— Привет, — сказал Лёва первым.

— Привет, пират, — отозвался Тимур. — Шрам на месте?

— Пока да.

— Значит, допуск к береговым работам получен.

Я улыбнулась и почти сразу поймала себя на том, что улыбаюсь без внутреннего контроля. Уже прогресс.

— Спасибо за приглашение, — сказала я.

— Рад, что пришли.

Вот и всё. Никакой неловкой вязкости. Никакого “я не хотел давить”. Никакого “как хорошо, что вы здесь”. Просто ровная человеческая радость. Господи, это и правда можно было считать новой биологической формой мужчины.

Рядом у костра суетились его ребята из мастерской — Сашка, Петька, еще двое, имен которых я не запомнила. Они оказались шумными, добродушными и совершенно не склонными превращать моё присутствие в предмет мужского подмигивания. Один просто протянул мне кружку:

— Чай будете? С дымом и, кажется, прошлогодним шиповником.

— Это комплимент или угроза? — спросила я.

— Это честное описание, — сказал он, и все засмеялись.

Лёва уже через пять минут сидел на ящике с каким-то мальчиком лет тринадцати — сыном одного из ребят, как я поняла, — и обсуждал, можно ли снять звук горящей рыбы “для атмосферы”. Мир, где дети разговаривают о звуке горящей рыбы, казался мне подозрительно безопасным.

Я села на складной стул у костра, взяла кружку с чаем и впервые за долгое время почувствовала, как спина отпускает сама. Не потому, что я расслабилась осознанно. А потому, что никто вокруг не требовал от меня немедленно быть чем-то определенным.