Ты просто стоишь посреди кухни с чашкой недопитого чая, у тебя в соседней комнате спит сын со свежим пластырем на брови, на столе лежит забытая справка из травмпункта, а Зоя орет тебе в ухо так, будто лично выиграла Олимпиаду.

— Я ТЕБЕ ГОВОРИЛА! — вопила она, ворвавшись без стука. — Я ТЕБЕ ГОВОРИЛА, ЧТО ЕЩЕ РАНО ТЕБЯ НА ПОМОЙКУ ВЫНОСИТЬ!

Я смеялась и плакала одновременно, как полоумная. Ирина Павловна говорила очень спокойно, почти буднично: проект камерный, репетиции со следующей недели, условия сейчас скинут, если я готова — они рады. Я слушала, отвечала, что да, конечно, да, спасибо, и не узнавала собственный голос. Он дрожал, но держался. Как и я вся, видимо.

После звонка я еще секунды три стояла, прижав телефон к груди, а потом Зоя меня обняла так, что чуть ребра не хрустнули.

— Дыши, — сказала она уже тише. — Дыши, пока не передумала.

— Я не передумаю, — выдохнула я.

И сама поразилась, насколько твердо это прозвучало.

Не истерично. Не "на зло всем".

Просто: не передумаю.

Это, наверное, и было самым новым.

Мы открыли бутылку дешевого просекко, которое Зоя притащила из-под полы своего кафе на экстренные случаи вроде рождения, смерти и женского перерождения. Я сделала два глотка и почувствовала, как пузырьки бьют в нос, а вместе с ними приходит опьянение не от вина — от возможности.

— Только теперь не начинай фигню, — сказала Зоя, сидя на табурете в моей кухне и размахивая бокалом. — Не смей устраивать вот это: "ой, а как же Лёва, а как же репетиции, а что скажет Илья, а вдруг я не потяну". Ты потянешь, даже если ползком и матом.

— Я знаю, — сказала я.

И это снова было правдой.

Не в том смысле, что не страшно. Страшно до тошноты.

Но я знала: пойду.

— Ты ему скажешь? — спросила Зоя, и в этом "ему" было всё. В нашей жизни у мужчины достаточно быть местоимением, чтобы пространство уже напряглось.

Я крутила бокал в руках.

— Илье?

— Ну не Папе Римскому же.

— Скажу. Но не сейчас.

— Правильно. Дай себе хоть одну ночь прожить что-то хорошее без мужской реакции рядом.

Вот за это я ее и любила. За умение назвать то, что сама я чувствовала только телом.

Да.

Я не хотела сейчас делить эту новость с его лицом, его паузой, его возможной радостью, болью, виной, ревностью, поздней гордостью — чем угодно. Не потому, что он не имеет отношения к этой части моей жизни совсем. Имеет, к сожалению. Он слишком много в ней определял. Но именно поэтому мне хотелось хотя бы несколько часов побыть внутри своего счастья без соавтора.

Когда Зоя ушла, я тихо заглянула к Лёве. Он спал на боку, пластырь на брови делал его каким-то одновременно храбрым и жалким, как всех детей после травм. Я села на край кровати и долго смотрела на него.

— Меня взяли, — прошептала я, хотя он не слышал. — Представляешь?

Он во сне сморщил нос, как будто что-то все-таки почувствовал.

Потом я пошла на кухню, убрала бокалы, вымыла посуду, протерла стол. Руки делали обычное, а внутри всё светилось. Тихо, осторожно, как лампа в комнате, где давно никто не жил.

Телефон молчал. И это было подарком.

Только поздно ночью, когда я уже легла, пришло сообщение от Тимура.

Короткое.

«Зоя сказала, вас взяли. Поздравляю.»

Я уставилась в экран.

Ничего лишнего.

Никаких смайликов.

Никаких "я же говорил".

Просто факт и поздравление.

И всё равно от этих двух слов у меня сжалось под ребрами.

Я могла не отвечать до утра. Имела полное право. Особенно после его аккуратной холодной лекции у ДК. Но пальцы сами написали:

«Спасибо.»

Стерла.

Слишком сухо? Господи, женщина, тебе тридцать шесть, тебя взяли в филармонию, а ты думаешь, сухо или нет.

Написала заново:

«Спасибо. Мне до сих пор не верится.»

Отправила.

Ответ пришел почти сразу.

«Верьте. Иногда хорошее — это просто хорошее. Без подвоха.»

Я смотрела на экран так долго, что он погас.

Потом включила снова.

И перечитала.

Вот этим он и был опасен. Не комплиментами. Не напором. Не красивыми глазами в полумраке. А такими фразами, после которых моя выжженная система начинала всерьез подозревать, что мир не обязан каждый раз брать с тебя плату кровью за радость.

Я не стала отвечать.

Просто положила телефон экраном вниз и долго лежала в темноте с открытыми глазами, чувствуя, как внутри смешиваются две равные по силе вещи:

надежда

и страх.

Потому что счастье после долгого голода — тоже стресс.

Тело еще не верит, что его не отнимут.

Глава 18

Глава 18

Тимур

Я не должен был писать ей ночью.

Вообще не должен. Это было понятно еще до того, как взял телефон в руки. Поздравление можно передать через Зою, через жизнь, через молчание, в конце концов. Женщина только что получила важную для себя новость, у нее ребенок со швами, бывший муж где-то крутится на орбите, а я кто? Мужик, который менял ей щиток и однажды слишком умно предупредил про смешение чувств.

И всё равно написал.

Потому что, когда Зоя позвонила и с торжеством в голосе сообщила: "Нашу девочку взяли", я поймал себя на такой теплой, почти идиотской радости, что даже сел посреди мастерской с шуруповертом в руке, как дебил. Как будто это меня самого куда-то взяли. Как будто я имел право так откликаться.

Утром, перечитывая ее короткое "мне до сих пор не верится", я понял, что дело уже не в любопытстве и не в обычной человеческой симпатии. Меня зацепило глубже, чем хотелось бы.

Мастерская пахла сосной, лаком и сырой одеждой. Ребята уже шуровали у верстака, матерились из-за криво отпиленной балки. Обычное утро. Работа — лучшая маскировка от лишних чувств. Особенно для мужчин, которым нравится думать, что они состоят из рук, решений и режима сна.

— Тим, ты чего такой? — спросил Сашка, раскладывая крепеж. — Как будто влюбился или налоговая пришла.

— Второе страшнее, — буркнул я.

Он заржал. Мужики любят шутить про любовь как про насморк — лишь бы не признавать, что это вообще с ними случается.

Я взял рулетку, полез проверять размеры новой партии створок, но сосредоточиться не получалось. В голове все равно стояла она — в том темно-синем платье, которое я придумал сам, конечно, потому что на прослушивании меня не было. И ее голос, которого я толком даже не слышал на полной силе, а уже почему-то верил, что он может прошибать стены.

К обеду стало совсем бессмысленно делать вид, что меня ничего не качает. Я позвонил Зое.

— Что? — ответила она с таким тоном, будто заранее знала, кто и зачем.

— Ничего. Как она?

— Жива. Светится и делает вид, что просто немного устала. Как все приличные женщины после маленького чуда.

— Лёва?

— Тоже жив. Герой с пластырем, требует дополнительный эклер за страдания.

Я невольно улыбнулся.

— Хорошо.

Пауза.

— Ты ведь не просто за этим позвонил, — сказала Зоя.

— Не просто.

— Ну конечно.

Я провел ладонью по затылку.

— Я не хочу лезть.

— Тогда не лезь.

— Но думаю о ней.

— Это я уже поняла. Глухой бы понял.

— И это неправильно.

— Неправильно — спать с чужой женой, пока она в браке. А думать ты можешь хоть о папоротниках.

— Зоя…

— Что "Зоя"? Ты взрослый мужик, Тимур. Не надо строить из чувств уголовное дело.

Она была права, и это раздражало.

— Она сейчас очень хрупкая, — сказал я тихо.

— Да. И при этом сильнее половины нашего города. Эти две вещи не исключают друг друга.

— Я не хочу стать для нее еще одной сложностью.

Зоя помолчала. Потом ответила неожиданно спокойно:

— Тогда не становись. Но и не исчезай, если тебя тянет не из охотничьего интереса, а по-человечески. Ей сейчас как раз полезно видеть, что мужчина может быть рядом и не жрать пространство.