— Господи…

— Я рядом. Всё нормально.

И это “я рядом” пронзило меня насквозь странным, почти забытым чувством. Не любовью. Не нежностью. Памятью о том, что когда-то в критические моменты мы были одной командой. До всех поломок. До надрыва. До распада.

— В какой вы больнице? — спросила я.

Он сказал адрес.

— Я еду.

— Марта…

— Что?

Пауза.

— Как прошло?

Я прижала телефон к уху сильнее.

— Что?

— Прослушивание. Как прошло?

Голос у него был тихий. Без ревности. Без колкости. Без привычного эгоцентризма. Просто вопрос.

И от этого у меня защипало глаза неожиданнее, чем от слов комиссии.

— Я потом, — сказала я хрипло.

— Хорошо. Жду.

Я отключилась и побежала ловить такси.

На заднем сиденье, пока город плыл мимо серо-белыми пятнами, я вдруг поняла, что вся моя новая жизнь будет именно такой.

Не отдельно от прошлого.

Не в стерильной сцене, где красиво падает занавес на старый брак и поднимается на новую меня.

А вперемешку.

Прослушивание — и травмпункт.

Голос — и кровь на детской брови.

Надежда — и бывший муж в коридоре районной больницы.

Жизнь не дает чистых переходов.

Только живые.

Глава 15

Глава 15

Марта

В травмпунктах у всех одинаковый запах.

Хлорка, пыль, чужой страх и детские слезы. Как будто боль можно стерилизовать, но нельзя отменить. Я влетела в приемный коридор так быстро, что охранник даже дернулся, а потом сразу увидела их.

Лёва сидел на пластиковом стуле, бледный, с белой салфеткой у брови, на которой уже проступило ржавое пятно крови. Илья стоял рядом, опершись плечом о стену, и выглядел так, будто за эти полчаса постарел еще на несколько лет. Волосы растрепаны, куртка наспех застегнута, лицо серое. Но трезвый. Собранный. Настоящий.

— Мам, — сказал Лёва.

Я опустилась перед ним на корточки раньше, чем успела снять сумку.

— Больно?

— Уже не очень.

Салфетка была прижата неумело, но крепко. Я машинально потянулась поправить, и тут наши с Ильей руки столкнулись у лица сына.

Обычный жест. Ничего интимного. Но меня будто током ударило — не из-за прикосновения, а из-за памяти тела. Сколько раз мы вот так одновременно тянулись к одному и тому же — к температуре, к разбитой коленке, к потерянной варежке, к детскому страху, к общей жизни. Как естественно когда-то было быть вдвоем на одной стороне. И как невозможно стало всё остальное.

Я убрала руку первой.

— Что сказал врач? — спросила я, не глядя на Илью.

— Два шва, максимум три, — ответил он. — Ничего страшного. Сознание не терял. Просто рассекло сильно.

— Из школы кто был?

— Физрук довез, потом уехал.

Я кивнула. Всё по делу. Удивительно, как иногда катастрофа ребенка за пять минут вымывает из взрослых весь лишний яд. Не навсегда. Но на время — да.

— Я не маленький, — тихо сказал Лёва, видя, как я ощупываю его затылок и плечи, будто он мог рассыпаться целиком. — Честно, мам.

— Конечно, не маленький, — ответила я. — Поэтому и кровь льешь как взрослый бандит.

Он слабо улыбнулся.

Илья тоже. Краем рта. Почти незаметно. И эта микроскопическая общая улыбка вдруг больно полоснула: вот что мы могли бы уметь, если бы не угробили всё остальное. Простую совместность без войны.

— Белова! — крикнула из кабинета медсестра.

— Иди, — сказала я Лёве, поднимаясь. — Я рядом.

— Ты со мной? — спросил он, но смотрел почему-то не только на меня. На нас обоих.

Мы переглянулись с Ильей.

— Вместе, — сказал он.

И Лёва кивнул с таким облегчением, что я не посмела спорить.

Шили быстро. Лёва держался отлично — стиснул зубы, побледнел, но не пикнул, только один раз вцепился пальцами мне в запястье. Илья стоял у изголовья, разговаривал с ним о какой-то ерунде — про кино, про новую педаль для гитары, про то, что шрам над бровью добавляет характера и делает лицо подозрительно пиратским. Я слушала его голос и не узнавала собственную реакцию.

Раньше в такие моменты я бы автоматически потеплела. Решила бы: вот же он, настоящий Илья. Нежный, внимательный, умеющий шуткой снять чужой страх. Может, всё еще можно. Может, не зря. Может, это и есть он, а всё остальное — просто болезнь, стресс, кризис.

Теперь я видела иначе.

Да, он умеет быть хорошим. Умеет быть чутким, когда не проваливается в себя. Умеет любить. И именно это всегда держало меня дольше, чем следовало. Не монстры разрушают браки страшнее всего. А люди, которые временами бывают прекрасны — ровно настолько, чтобы ты продолжала ждать их лучшую версию, пока худшая доедает тебя по кускам.

Когда всё закончилось, Лёве наклеили полоски пластыря, выдали бумажки и отпустили домой с инструкциями “не мочить”, “не чесать”, “наблюдать”. У выхода он выглядел уже почти героем. Детям вообще иногда достаточно сказать “будет шрам”, и они внезапно становятся мужественнее.

— Можно мороженое? — спросил он на улице.

— Нельзя, — сказали мы с Ильей одновременно.

И Лёва рассмеялся. Настояще, звонко, впервые за эти дни.

— Вот это да, — сказал он. — Вы всё ещё умеете быть командой.

Слова упали между нами тяжелее, чем любая тишина.

Я поправила на нем шарф, лишь бы чем-то занять руки. Илья отвернулся к дороге, высматривая такси. Кажется, мы оба в ту секунду подумали одно и то же: командой для ребенка — да. Командой как муж и жена — уже нет.

По дороге домой Лёва задремал у меня на плече. Усталость после шока накрыла его быстро. Илья сидел впереди, полубоком, иногда оборачивался проверить, как он. Обычная семейная сцена. Настолько обычная, что хотелось выть.

Когда мы приехали, Илья помог поднять сына по лестнице. Лёва почти не проснулся, только пробормотал что-то про гитару и “не рассказывайте Зое, а то она скажет, что я как дурак”. Мы уложили его на кровать, накрыли пледом.

И снова — одновременно.

Снова рядом.

Снова больно.

На кухне я налила воду в стакан, выпила залпом и только потом поняла, что Илья стоит в дверях. Не проходит внутрь. Не занимает привычно пространство. Просто ждет.

— Спасибо, — сказала я.

Он вздрогнул, будто не ожидал.

— За что?

— За то, что был с ним. И нормально всё сделал. И мне дозвонился.

Это было важно произнести. Не как аванс. Не как приглашение назад. Как факт. Хорошее тоже надо называть, если хочешь хоть что-то в этой разрушенной системе перестроить честно.

Илья кивнул. Медленно.

— Я хотел спросить… — начал он и запнулся. — Ты говорила, потом расскажешь. Как прошло прослушивание?

Вот тут у меня почему-то сдавило горло сильнее, чем в самой филармонии.

— Нормально, — сказала я.

— Это твое “нормально”, когда можно уже бояться за потолок от счастья, или настоящее нормально?

Я невольно усмехнулась. Господи. Он все еще знает интонации. Всё еще умеет читать меня в мелочах, хотя в главном давно ослеп.

— Первое, — призналась я.

И что-то случилось с его лицом. На секунду там мелькнула такая чистая, живая радость за меня, что я даже отвернулась.

— Марта, это же… — Он выдохнул. — Это правда круто.

— Еще ничего не ясно.

— Ясно уже то, что ты пошла.

Я сжала стакан сильнее. Вот зачем? Зачем сейчас быть таким? Почему не тогда, когда это могло что-то спасти? Почему мужчины так часто начинают говорить правильные слова только на руинах?

— Спасибо, — повторила я тише.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Я бы хотел когда-нибудь еще услышать, как ты поешь.

И вот тут стало опасно.

Не романтически. Хуже. По-старому. Так, как он всегда умел входить в самые хрупкие места — через общее прошлое, через память о лучшем, через ту версию нас, где он смотрел на меня как на чудо.

— Не надо, Илья, — сказала я мягко, но твердо. — Не сейчас.

Он прикрыл глаза. Принял. Кажется.

— Понял.

И ушел.