Я уставился в экран.

Мы с ним говорили об этом вскользь после одного из репетиционных срывов, когда он вдруг, не повышая голоса, сказал: “Илья, ты либо начнешь что-то делать со своей психикой, либо однажды останешься талантливым мужиком в полном одиночестве”. Тогда я отмахнулся. Сейчас — уже нет.

Актуально ли.

Господи. Да у меня вся жизнь уже кричит “актуально”, как пожарная сирена.

Я написал:

«Да. Спасибо.»

И в ту же секунду ощутил одновременно стыд и облегчение.

Потому что впервые за много лет делал что-то не для того, чтобы вернуть Марту. Не чтобы показаться хорошим отцом. Не чтобы театр отвязался.

Для себя.

Чтобы не быть больше человеком, рядом с которым всем всё время надо держаться.

Поздно? Да.

Но поздно — не значит бессмысленно.

Костя, черт бы его побрал, и тут оказался прав.

Вечером я шел мимо филармонии и увидел ее.

Марта выходила после репетиции с папкой под мышкой, в темном пальто, усталая и какая-то невероятно сосредоточенная. Рядом шли еще двое музыкантов, что-то ей говорили, она кивала, улыбалась. Не мне. Им. Своей новой жизни.

Я остановился в тени афишной тумбы и не окликнул.

Не потому, что благородство внезапно проросло. А потому, что в этот момент очень ясно понял: если сейчас подойду, внесу в ее лицо тревогу. Даже если ненадолго. Даже если просто спрошу, как прошла репетиция.

А она шла после своего дела. С усталым счастьем. И это счастье не обязано каждый раз спотыкаться о мое присутствие.

Я смотрел, как она уходит по ступенькам, садится в маршрутку, поправляет волосы у виска. Обычная женщина. Не икона, не муза, не бывшая жена как функция моей боли. Просто Марта. Которая живет.

И в ту минуту мне стало не легче. Наоборот. Так больно, что я прислонился лбом к холодной тумбе.

Потому что любить человека поздно — это не только хотеть вернуть. Это еще и смотреть, как он становится собой уже без тебя.

---

Глава 24

Глава 24

Марта

Когда город начинает про тебя говорить, это чувствуется не по словам.

По паузам.

По тому, как в магазине продавщица вдруг становится особенно ласковой. Как соседка сверху дольше обычного придерживает дверь и смотрит слишком участливо. Как в музыкалке коллега спрашивает: “Ну как ты?”, хотя раньше ограничивалась “расписание поменяли”. Маленькие сдвиги в интонации, из которых собирается ясная картинка: пошло по кругу.

В четверг я поняла, что слух уже оформился.

После занятий ко мне в коридоре подошла Светлана Петровна — преподавательница фортепиано, женщина с прической-шлемом и вечным выражением морального надзора на лице.

— Марта Сергеевна, — сказала она с той осторожной сладостью, от которой у меня всегда чесались руки. — Можно вас на минутку?

Можно, куда я денусь.

Мы отошли к окну. За стеклом дети пинали лужу, ветер гонял бумажку по двору. Нормальная жизнь, в которую сейчас обязательно влезет чужая нравственность.

— Я, конечно, не лезу не в свое дело, — начала она. Это означало ровно противоположное. — Но вы же понимаете, город маленький. И если уж у вас сейчас… непростой период, то, возможно, стоит быть чуть осторожнее в публичных появлениях.

Я даже не сразу нашлась.

— В каких именно? — спросила спокойно.

Она замялась. Потом все же выпалила:

— Ну, у моря. С этим… мужчиной.

А. Отлично. То есть я уже не просто женщина, которая ушла от мужа и начала петь. Я женщина, которая “с этим мужчиной”.

— С компанией друзей и моим сыном, — уточнила я.

— Ну да, но люди ведь видят не всегда нюансы.

Господи, как же я ненавижу фразу “люди ведь видят”. Люди видят ровно то, чем любят питаться: женскую вину, мужскую драму и любую возможность обсудить чужое тело у чужого костра.

— Спасибо за заботу, Светлана Петровна, — сказала я. — Но я как-нибудь сама разберусь, где и с кем мне быть.

Она поджала губы.

— Я исключительно из лучших побуждений.

— Самые неудобные вещи обычно именно из них и делают.

Я ушла раньше, чем она придумала новую форму общественной гигиены.

На улице у меня дрожали руки.

Не потому, что я так испугалась сплетен. К этому я, кажется, была готова. А потому, что даже теперь, даже после всего, внутри мгновенно проснулся старый автоматизм: “а вдруг и правда нельзя”, “а вдруг я выгляжу неправильно”, “а вдруг надо вести себя скромнее, тише, незаметнее, чтобы не раздражать коллективное болото”.

Именно это бесило сильнее всего. Не они.

Моя внутренняя дрессировка под чужое мнение.

Я дошла до “Соли”, села за дальний столик и только тогда выдохнула. Зоя увидела мое лицо и даже не стала шутить сначала. Принесла кофе молча.

— Ну? — спросила потом.

Я пересказала.

Она закатила глаза так громко, что, кажется, скрипнули.

— Светлана Петровна пусть лучше о своих этюдах переживает, а не о твоем береговом разврате с рыбой.

Я невольно фыркнула.

— Почему меня это так задевает? Я же понимаю всё.

— Потому что тебя десятилетиями учили быть удобной. — Зоя села напротив. — А удобная женщина — это та, которая даже после развода должна сидеть тихо, красиво страдать дома и ни в коем случае не светиться рядом с живым мужчиной. Иначе окружающим некомфортно. Им надо, чтобы ты сначала раскаялась, потом постарела, а уже потом, может быть, осторожно ожила.

Я потерла виски.

— Я не хочу оживать по их графику.

— Ну так и не надо.

— Легко сказать.

— А кто обещал легко? — Она подалась вперед. — Марта, послушай. Сейчас будет грубо. Если ты начнешь снова регулировать себя под чужую нравственную перхоть, то очень быстро вернешься в ту жизнь, где твой главный талант — не мешать никому своим существованием.

Я молчала.

Потому что в точку.

Опять.

— И еще, — добавила Зоя. — Ты можешь сто раз повторить, что между тобой и Тимуром ничего нет. И, возможно, формально это правда. Но люди всё равно будут писать свою пошлую пьесу. Не трать на это жизнь. Трать на ноты.

Я допила кофе и почувствовала, как злость постепенно становится правильной. Не той, от которой хочется плакать в туалете. А той, от которой выпрямляется спина.

— Ладно, — сказала я.

— Что “ладно”?

— Ладно. Буду жить, как хочу. Пугающе, конечно. Но попробую.

— Вот и умница.