Я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы он ушел. Не исчез, не умер, не проиграл как мужчина — это всё дешевые категории. Просто ушел. Освободил воздух вокруг нее.

И, видимо, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что Илья резко повернулся:

— А вы вообще кто такой, чтобы тут стоять? Спасатель?

Марта втянула воздух.

— Илья…

Но я уже ответил.

— Нет.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что она попросила не уходить.

Простая фраза. Совершенно фактическая. Но она ударила его в солнечное сплетение точнее кулака.

Он побледнел.

Потом посмотрел на Марту.

Та не отвела взгляд.

Это было всё.

Он понял.

Не то чтобы между нами что-то есть — нет. Но понял главное:

ее “не уходи” больше может быть обращено не к нему.

И вот это уже конец старой конструкции, даже если документы о разводе еще не подписаны.

Илья опустил голову, коротко кивнул и вдруг как будто сдулся. Не театрально. По-настоящему. С человека, который пришел еще хоть как-то удерживать контроль, разом сняли последнюю маску.

— Ясно, — сказал он тихо.

На этот раз без яда. Просто пусто.

Марта закрыла глаза. Кажется, ей самой стало больно от того, как он это сказал. Конечно. Люди не выключаются по щелчку. Даже если давно выгорели.

— Илья, — начала она.

— Нет. — Он поднял руку. — Не надо. Правда. Я сейчас не выдержу, если ты начнешь быть доброй.

Вот тут у меня по спине пошел холодок. Потому что это была первая честная фраза, которую он произнес за всё время моего присутствия.

Марта тоже это почувствовала. Я видел.

Он сделал шаг назад, потом еще один.

— Я свяжусь насчет Лёвы, — сказал уже совсем сухо. — И… щиток хороший поставьте. Тут реально сгореть можно.

Даже в этот момент умудрился заметить конкретное. Надо же.

Он ушел быстро, не оглядываясь. Его шаги глухо прошли по рядам, хлопнула дверь, и в зале снова стало слышно только ветер в щелях и далекое море.

Мы остались вдвоем.

Марта стояла, опустив голову, и обеими руками вцепившись в край пианино. Я вдруг понял, что она едва держится на ногах.

— Сядьте, — сказал я.

Она покачала головой.

— Сейчас.

Но “сейчас” не случилось. Через секунду ее повело — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я успел подойти и взять ее под локоть.

Тонкая. Горячая.

— Осторожно.

Она села на банкетку, закрыла лицо руками и несколько секунд просто дышала. Я стоял рядом и не трогал. Иногда единственная форма помощи — это не начинать утешать раньше времени.

— Простите, — сказала она глухо. — Вам не нужно было в это попадать.

— Это не вы меня туда толкали.

Она убрала руки от лица. Глаза блестели, но слез не было. Только ярость на себя за слабость. Я этот взгляд знаю.

— Всё равно неприятно.

— Мне — нет. Вам — да.

Она невольно усмехнулась.

— Вы всегда так говорите? Как будто рубите доски словами.

— Иногда мягче.

— Не представляю.

Я подал ей бутылку воды, которую нашел на подоконнике. Она отпила, глубоко вдохнула и наконец посмотрела на меня по-настоящему. Без защиты, без социальной роли, без “я справляюсь”.

Господи. Лучше бы не смотрела.

Потому что в этот момент я очень ясно понял две вещи.

Первая: ей сейчас нельзя ни во что новое падать. Ни в чувства, ни в чью-то заботу, ни в благодарность, которую легко перепутать с привязанностью.

Вторая: я уже слишком внимательно за ней слежу, чтобы притворяться, будто мне всё равно.

Опасное сочетание.

— Спасибо, что остались, — сказала она тихо.

— Вы же попросили.

— Не словами.

— Я услышал и так.

Она молчала. Я тоже.

Сцена под нами чуть поскрипывала, пахло пылью, старым лаком и электричеством. Где-то в коридоре капала вода. Обычный полумертвый ДК. И почему-то именно здесь, на этой дурацкой сцене с расстроенным пианино, всё вдруг стало слишком живым.

— Я не хочу, чтобы вы думали… — начала Марта и запнулась.

— Я ничего не думаю, — соврал я.

Она подняла брови. Совсем чуть-чуть. То есть не поверила. Правильно сделала.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я тоже постараюсь ничего не думать.

Вот тут уже я усмехнулся.

— Получается плохо?

— Очень.

И впервые за весь разговор мы оба коротко улыбнулись.

Ничего романтического в этом не было. Слава богу. Просто два уставших взрослых человека стояли на старой сцене посреди чужой поломанной истории и пытались не сделать хуже.

Но я уже знал:

хуже или лучше — вопрос открытый.

А вот то, что с этого момента всё начнет усложняться, — почти наверняка.

— В выходные приеду менять щиток, — сказал я, отступая на шаг. — С детьми в это время лучше не работать. Отключим всё.

— Хорошо.

— И Марта…

Она подняла глаза.

Я хотел сказать что-то правильное. Нейтральное. Безопасное.

Например: “Если будут проблемы, звоните”.

Или: “Не оставайтесь одна после таких разговоров”.

Или вообще ничего не говорить.

Но сказал другое:

— Вы очень долго держались одна.

Она замерла.

Я продолжил, уже не имея возможности отмотать назад:

— Иногда после такого самое трудное — не вернуться в привычку всё тащить самой. Даже если очень хочется.

В ее глазах что-то дрогнуло. Больно. Узнаваемо.

— А вы, значит, умеете не тащить всё сами? — спросила она тихо.

Хороший удар. Честный.

— Нет, — ответил я. — Поэтому и узнал.

Мы смотрели друг на друга секунды три. Или целую жизнь. Не знаю.

Потом я кивнул, взял инструменты и ушел.

Уже на улице, вдохнув мокрый соленый воздух полной грудью, я остановился у ступеней ДК и выругался сквозь зубы.

Потому что всё было плохо.

Потому что чужая жена — почти бывшая, неважно — не та история, в которую стоит ввязываться даже взглядом.

Потому что она только вышла из пожара и ей сейчас нужен не мужчина с внутренними трещинами, а тишина.

Потому что я сам не мальчик и отлично знаю цену этим “я просто помогу”.

И потому что, несмотря на всё это,

я уже ехал домой с ее голосом внутри

и с очень неприятным ощущением,

что это только начало.

---

Глава 8

Глава 8

Марта

Наутро после разговора в ДК я проснулась от тишины, и это было почти страшнее крика.

Не звенящей, не красивой, не “наконец-то покой”, как пишут в книжках. Обычной домашней тишины, в которой слышно, как в ванной капает кран, как на кухне старый холодильник делает свой усталый вздох, как за окном кто-то волочит пластиковый ящик по асфальту. Жизнь шла. Просто без Ильи. И мой организм пока не понимал, радоваться ему или бить тревогу.

Я лежала и смотрела в потолок.

Первые секунды после пробуждения были самыми честными. В них ещё не включается привычная дисциплина — поставить чайник, разбудить Лёву, проверить тетрадь, ответить Зое, купить хлеб. В них мозг не успевает натянуть на лицо “я справляюсь”. И вот в эти секунды я чувствовала, как внутри ходит пустой ветер.

Не боль даже.

Дыра.

Когда живёшь рядом с чужой бурей слишком долго, однажды начинаешь ориентироваться по ней, как по погоде. Сегодня пасмурно — он раздражён. Сегодня гроза — он пьян. Сегодня штиль — можно спокойно сварить суп, проверить диктанты и даже посмеяться. А потом буря уходит, и ты вдруг обнаруживаешь, что своего неба у тебя как будто и нет. Над головой чисто, а внутри — климатическая катастрофа.

Я повернулась на бок, посмотрела на часы. Шесть сорок. Рано. Но спать уже не могла.

На кухне я босыми ногами ощущала каждую половицу. Дом старый, бабушкин, он всегда отзывался на движения — где-то скрипнет, где-то выдохнет. Раньше меня это раздражало. Сейчас казалось живым. Хоть кто-то в этих стенах не делал вид, что ничего не происходит.

Я включила чайник, открыла окно. С моря тянуло сыростью и йодом. Небо было низкое, свинцовое, чайки орали так, будто делили небо на части. Ветер шевелил занавеску, и я вдруг поймала себя на мысли, что давно не просто стояла у окна утром. Всё время что-то делала. Всё время была нужна. И вот теперь — стою.