Телефон лежал рядом.

Со вчерашнего вечера Илья не писал. Это было непривычно. Даже тревожно. Так бывало только в двух случаях: либо он ушёл в очередной алкогольный шторм, либо действительно понял, что лучше не трогать. Мне хотелось верить во второе, но опыт подсказывал не обольщаться.

Потом я увидела другое сообщение. От Нели, парикмахерши.

«Зоя всё рассказала. Не убивай её. Но если захочешь смыть с головы двенадцать лет семейной драмы — у меня окно в три.»

Я фыркнула так неожиданно, что чай едва не выплеснулся из кружки.

Женщины — удивительные существа. Стоит твоей жизни посыпаться, как одна тащит кофе, другая — ножницы, третья — номер хорошего юриста, четвёртая — контейнер с котлетами. Мужчины в такие моменты чаще несут либо оправдания, либо вину. Иногда цветы, от которых только сильнее хочется плакать.

Я не ответила Неле сразу. Но мысль осталась.

Лёва вышел на кухню уже одетый, с влажными после умывания волосами и лицом человека, который за ночь так и не отдохнул. Я автоматически потянулась пригладить ему челку, и он не отстранился. Маленькая милость, за которую я почему-то чуть не заплакала.

— Есть будешь? — спросила я.

— Буду.

Я поставила перед ним тарелку с сырниками, и он ел молча, но уже без вчерашней сжатости. Не легче — просто тише.

— Сегодня после школы к Зое пойдешь? — спросила я. — У меня потом занятие индивидуальное.

— Угу.

— Она обещала кормить тебя эклерами и развращать плохим музыкальным вкусом.

— У Зои хороший вкус, — серьёзно сказал он.

— На мужчин — нет.

Он хмыкнул. Уже что-то.

Потом поднял на меня глаза:

— Мам. А ты правда разведёшься?

Вот так. Без заходов. Без “если”. Без надежды, что взрослые передумают.

Я села напротив и сцепила пальцы.

— Да, Лёв.

Он кивнул. Медленно. Как будто примерял это слово к себе — развод. Новая география жизни. Мама отдельно, папа отдельно, выходные по расписанию, чужие разговоры, новые правила. Для ребенка это не просто документ. Это трещина в карте мира.

— А это навсегда?

— Скорее всего, да.

Он подумал ещё немного.

— Ты из-за меня не тянешь?

Я даже не сразу поняла вопрос.

— В смысле?

— Ну… может, если бы меня не было, ты бы раньше ушла. Или не ушла. Или ещё что-то. Я не знаю. Просто… вдруг я мешал.

Вот тут мне стало физически больно.

Я встала так резко, что стул скрипнул, обошла стол и опустилась перед ним на корточки. Взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на меня.

— Никогда. Слышишь? Никогда не говори так про себя.

Он моргнул. Я видела, как быстро заблестели его глаза, но он держался.

— Ты не мешал. Ты не удерживал. Ты не виноват. Ты — лучшее, что у меня вообще случилось из всего этого хаоса. Понял?

Он кивнул.

— Понял.

— Нет, не “понял, чтобы мама отстала”. По-настоящему понял?

Он закусил губу и вдруг обнял меня за шею.

— По-настоящему.

Я сидела перед ним на холодном кухонном полу и думала, что иногда женщина уходит не потому, что перестает любить мужчину. А потому, что наконец замечает: рядом растет ребенок, который учится любви по этой искаженной схеме. И если не остановиться сейчас, он унаследует не семью, а способ терпеть разрушение.

После школы я всё-таки пошла к Неле.

Это решение не было великим актом перерождения. Я не стояла утром у зеркала с видом “сейчас отрежу волосы и начну новую жизнь”. Мне просто вдруг стало невыносимо носить на голове ту же усталую прическу, с которой я последние годы варила супы, успокаивала Илью, бегала между школой, музыкалкой и аптекой.

Салон у Нели был маленький, с двумя креслами, стеной в пыльно-зеленой штукатурке и вечным запахом краски, кофе и чужих разговоров. Пока она мыла мне голову, тёплая вода стекала по затылку, и я впервые за много дней почувствовала, как тело отпускает. Чуть-чуть. Как будто кто-то осторожно расстегнул тугой ремень под грудью.

— Ну? — спросила Неля, заворачивая мои волосы в полотенце. — Что делаем? Разводную классику — каре и новую помаду? Или что-то решительнее?

— Не знаю, — сказала я честно.

Она посмотрела на меня в зеркало. У Нели был тот редкий талант, который есть у хороших парикмахеров и плохих психоаналитиков: они видят тебя насквозь даже тогда, когда ты сама в себе путаешься.

— Тогда я знаю, — сказала она.

Через сорок минут из зеркала на меня смотрела всё та же я. И одновременно — нет. Волосы стали короче, легче, чуть рванее по краю, линия шеи открылась, лицо как будто проступило из тумана. Неля не сделала из меня “женщину-вамп”. Просто убрала лишнее. Всё то, что годами висело без формы, потому что “некогда”, “не до этого”, “и так сойдет”.

— Вот, — сказала она, снимая накидку. — Теперь видно, что у тебя есть скулы, а не только обязанности.

Я рассмеялась.

И в этом смехе вдруг было столько свежего воздуха, что мне пришлось отвернуться.

— Спасибо.

— Мне? — фыркнула Неля. — Это ты решилась. Я только ножницами махала.

На выходе я заглянула в витрину и снова поймала это странное чувство. Не восторг. Не счастье. Но как будто контуры возвращаются. Черты. Линии. Собственное лицо.

Телефон завибрировал.

Незнакомый номер.

Я ответила осторожно:

— Да?

— Марта Сергеевна? Добрый день. Это Ирина Павловна, из областной филармонии.

У меня пересохло во рту.

— Да, слушаю.

— Нам вас рекомендовала Елена Викторовна из Ростова. Возможно, она уже когда-то с вами связывалась… — Она заглянула в бумаги, я это даже по голосу услышала. — У нас через месяц камерный проект по старинному городскому романсу. Мы ищем вокалистку с живым, не академически выхолощенным звуком. Ваши записи у нас есть. Хотели бы пригласить вас на прослушивание в понедельник. Вам удобно?

Если бы я в этот момент стояла, я бы, наверное, села прямо на пол.

Мир на секунду отъехал. Шум улицы стал глухим, далеким. Я слышала только свое сердце — сумасшедшее, детское, страшное.

— Да, — сказала я. И голос сорвался. — Да, мне удобно.

— Отлично. Я пришлю детали в мессенджер. До встречи.

Я отключилась и осталась стоять у салона, с новой стрижкой, пакетом сырников от Зои в одной руке и телефоном в другой.

Понедельник.

Прослушивание.

Через месяц — проект.

Мир не предлагал мне чудесным образом новую жизнь на блюдце. Но он вдруг впервые за долгое время приоткрыл дверь. Совсем узко. Так, что если захочешь — пройдешь. А если испугаешься — никто не потащит.

Я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза.

И в ту же секунду первая мысль была не о музыке.

Не о счастье.

Не о себе.

А об Илье.

Как я скажу?

Что он скажет?

Справлюсь ли я, если он начнет говорить, что это “не время”, “не сейчас”, “Лёва”, “деньги”, “куда тебе”?

Я открыла глаза и даже разозлилась на себя.

Вот. Вот оно. Всё ещё сидит внутри. Его голос, его возможная реакция, его право влиять на амплитуду моего счастья.

Нет.

Я достала телефон и первой написала Зое:

«Меня позвали на прослушивание в филармонию.»

Через секунду пришло:

«Я СЕЙЧАС УПАДУ В КРУАССАН»

Потом ещё:

«Пожалуйста, не смей испугаться.»

И вот это было сказано так точно, что я встала ровнее.

Да. Именно это и есть мой главный враг сейчас. Не сплетни. Не Илья. Не деньги.

Страх.

---

Глава 9

Глава 9

Илья

Когда тебе сорок, а ты просыпаешься на чужом продавленном диване с ощущением, будто тебя ночью били по внутренним органам, самое поганое даже не похмелье.

Самое поганое — тишина в телефоне.

Я открыл глаза, увидел потолок с желтым пятном от старой протечки и секунд пять не мог понять, где я. Потом вспомнил. Костя. Общежитие моряков. Разводный приют. Отлично.

Во рту было сухо, как в мешке с цементом. Голова гудела, но не так, как после веселой пьянки, а мерзко, вязко, будто в виски залили клей. Из кухни доносился запах жареного хлеба и радио. Нормальная жизнь других людей. Почти оскорбительно.