Я потянулся за телефоном.

Ничего.

Ни от Марты, ни от Лёвы. Даже от Риты — а та обычно не упускала случая кинуть что-нибудь колкое, если обижалась. Полный штиль. Пустота. Я раньше думал, что страшнее всего в отношениях — скандал. Теперь понял: страшнее, когда на тебя больше не тратят даже злость.

В мессенджере висело только одно сообщение. От директора театра.

«Илья, зайди сегодня. Надо поговорить по новой постановке. И вообще.»

И “вообще”. Прекрасно. Значит, уже долетело. Быстро же у нас в городе разносятся мужские падения. Особенно если раньше ты красиво держал образ талантливого мученика.

Я сел, потер лицо ладонями и поймал себя на том, что первым делом хочу не воды, не душа, не таблетки. Я хочу домой. На нашу кухню. Чтобы Марта стояла у плиты, не очень довольная, но живая, чтобы Лёва бурчал из-за формы по физре, чтобы на подоконнике стоял ее дурацкий базилик, который вечно то умирал, то воскресал. Домой — не в дом. В привычный уклад. В ту жизнь, которую я так долго считал фоном и потому не замечал, как без нее пусто.

Костя уже сидел на кухне в растянутой футболке и ел яичницу прямо из сковородки.

— О, принц датский воскрес, — сказал он. — Будешь?

— Буду.

Он молча подвинул мне вилку. Я сел напротив, ел автоматически, почти не чувствуя вкуса. Костя не трогал первые минуты — за это я был ему благодарен. Потом все-таки спросил:

— Писал ей?

— Да.

— Ответила?

— Коротко.

— Уже хорошо.

— Не уверен.

Он отхлебнул кофе.

— И правильно. Ты слишком привык, что твои эмоциональные качели обслуживают в режиме скорой помощи.

Я устало прикрыл глаза.

— Можно один день без моральных расстрелов?

— Можно. Если перестанешь делать вид, что всё это внезапность.

Я посмотрел на него.

— Ты прям наслаждаешься, да?

Костя вздохнул и отложил вилку.

— Нет, Илья. Я просто много лет смотрел, как ты медленно жрешь женщину, которая тебя любит. И иногда мне хотелось тебя придушить, но я воспитанный.

Точно. Вот за это я его и не люблю в моменты собственной боли. Потому что он не дает мне роскоши быть главным пострадавшим в комнате.

— Она правда подала на развод, — сказал я, скорее себе, чем ему.

— Ну надо же. А ты думал, она заявление в кружок макраме несет?

— Костя…

— Что? Ты реально думал, что она после вчерашнего будет варить тебе суп и ждать, пока ты созреешь до терапии?

Я встал, отошел к окну, потому что сидеть стало невозможно. В груди копилось что-то тяжелое, злое, бессильное. Не ярость даже. Паника в мужской оболочке.

— Я не знаю, как это остановить, — сказал я.

— Возможно, никак.

Я резко обернулся.

— Очень поддержал.

— А я не группа сочувствия. — Он пожал плечами. — Иногда нельзя остановить. Можно только вести себя не как сволочь на финальном этапе.

Я усмехнулся. Горько.

— Поздновато для рекомендаций.

— Поздновато — не значит бессмысленно.

В театр я шел как на комиссию. Старое здание, облупленный фасад, афиши под стеклом, запах пыли, грима и сырого бархата — всё это раньше действовало на меня как дом. Сейчас раздражало. Или стыдило. Я не мог отделаться от ощущения, что стены знают слишком много.

В кабинете директора уже стоял чайник, блюдце с печеньем и то самое выражение лица, которое взрослые надевают перед неприятным разговором. Сочувственное, но чуть отстраненное. Как будто ты уже не человек, а инцидент.

— Илюш, садись, — сказал Виктор Михайлович.

Я сел.

— Что случилось? — спросил он слишком мягко.

Меня едва не стошнило от этой мягкости.

— Ничего нового. Жизнь.

— До меня дошли… разговоры.

— Конечно.

— Илья, ты же понимаешь, репутационно…

Я расхохотался. Не весело. Громко, зло.

— Репутационно? У меня семья летит к чертям, а ты мне про репутацию?

Он поморщился.

— Не ори. Я не враг.

Ненавижу эту фразу. Все, кто говорит “я не враг”, обычно уже принесли достаточно вреда или боятся, что сейчас придется занимать позицию.

— Я не о сплетнях, — продолжил он. — Я о постановке. У нас премьера через полтора месяца. Ты сейчас в ресурсе?

Вот тут я даже зауважал вопрос. Не “соберись, мужик”, не “творчество лечит”. В ресурсе ли я. Господи, когда мир успел выучить язык психотерапии, а я — нет?

— Не знаю, — сказал честно.

Он кивнул, как будто именно этого и ожидал.

— Тогда давай так. Неделя тебе. Приди в себя. Но если ты сорвешь репетиционный процесс…

— Я понял.

— И ещё. — Он замялся. — Рита попросила не ставить вас в сцены вдвоем пока.

Я замер.

— Серьезно?

— Не начинай. У вас взрослые личные сложности, а я театр, а не отделение кардиологии.

Я вдруг ощутил такой прилив отвращения ко всей этой вязкой каше — к себе, к Рите, к театру, к маленькому городу с большими ушами, — что едва усидел.

— Хорошо, — сказал я. — Что-нибудь еще?

— Да. — Он посмотрел мне в глаза. — Прекрати пить, Илья. Хотя бы на время. Ты талантливый мужик, но талант плохо держится на перегаре.

Это было жестоко. И справедливо.

Я ушел, даже не взяв печенье.

В коридоре меня догнала Людка из администрации.

— Илья, подожди. Как ты?

Я посмотрел на нее. На круглое лицо, тревожные глаза, на блузку с рюшами. Хорошая баба, наверное. Любит всех жалеть. И именно поэтому сейчас была невыносима.

— Прекрасно, — сказал я.

Она обиженно поджала губы. А мне стало стыдно. На секунду. Потом снова всё залило раздражением.

На улице моросило. Я пошел пешком, не глядя под ноги. В голове крутились обрывки: Рита не хочет общих сцен. Директор сомневается. Марта не пишет. Лёва смотрел на меня как на незнакомого взрослого, которому не доверяют. Я потерял разом все площадки, где раньше чувствовал себя главным: дом, театр, любовница, собственная легенда о себе.

И в этой пустоте очень хотелось выпить.

Тело помнило путь. Повернуть направо, пройти дворами, зайти в винный у рынка, взять бутылку красного, потом вторую. Всё просто. Проверенный маршрут к временной анестезии.

Я даже дошел до магазина.

Остановился перед дверью.

И вдруг увидел свое отражение в стекле. Мятое лицо. Красные глаза. Плечи, как у человека, который всё время немного падает вперед, будто жизнь тянет его носом в пол. Не трагический герой. Не режиссер с надрывом. Просто мужик, который довел семью до развала и теперь стоит у алкомаркета, как собака у мясной лавки.

Меня передернуло.

Я развернулся и пошел прочь.

Маленькая победа, почти смешная. Но первая за черт знает сколько времени, в которой я выбрал не самое легкое.

Не пить — это не стать хорошим человеком. Не вернуть Марту. Не исправить Лёву. Не отменить Риту, ложь, стыд, годы. Но это хотя бы не сделать хуже сегодня. Костя был прав. Иногда этого уже много.

Вечером я сидел на набережной с бумажным стаканом кофе из автомата и смотрел на море.

Телефон завибрировал, и сердце, как идиот, опять дернулось.

Марта.

Я открыл сразу.

«В воскресенье можешь увидеться с Лёвой. С 12 до 16. Без сюрпризов. Напиши, куда пойдете.»

Я перечитал три раза.

Сухо. По делу. Почти как уведомление из банка. Но в этих четырех строчках было больше доверия, чем я заслуживал.

Я написал:

«Спасибо. Сходим в мастерскую к Косте, он обещал показать запись шумов для спектакля. Потом пообедаем. Привезу вовремя.»

Ответа не было долго. Я уже решил, что перегнул с подробностями, как пришло:

«Хорошо. Только без разговоров о нас.»

У меня в горле встал ком.

«Понял.»

И всё.

Я сидел с этим телефоном в руке и ощущал почти животную благодарность за то, что мне вообще дали часы. Четыре часа быть отцом не по остаточному принципу. Четыре часа без права испортить. Четыре часа, в которых нельзя будет спрятаться за шарм, талант, усталость или обиду.

Я поднял голову и увидел, как по набережной идет Марта.