— Ты не хочешь остаться? — спросила она тихим голосом, когда я натягивал ботинки, чтобы оставить ее в покое. Мои брови удивленно приподнялись, и она сморщила нос. — Я имею в виду, тебе не обязательно уходить. Я не говорю о том, о чем мне все равно было бы неудобно сказать при тебе.

Я мгновение колебался, поддавшись искушению. Но, в конце концов, я покачал головой. — Нет, тебе не нужно, чтобы я подслушивал и ставил тебя в неловкое положение. Но моя сессия после твоей, так что я вернусь до того, как ты закончишь. Просто собираюсь надрать задницу Грею за его дерьмовую игру на барабанах в Дублине.

Это... И мне нужно было настроиться на то, чтобы самому поговорить с врачом. Я все еще не был до конца уверен, хватит ли у меня духу довести это до конца… но я должен был попробовать. Ради Билли и ради себя. Я был обязан использовать свои шансы по максимуму — теперь я это понимал. Лучшей формой мести было счастье.

Эй, из этого мог бы получиться классный текст для песни.

БИЛЛИ

Сеанс с доктором Кэндис помог мне разобраться с тремя тяжелыми проблемами.

Первое: у меня были чувства к Анджело, и это нельзя было бесконечно игнорировать. Мы поцеловались, и ту зубную пасту нельзя было засунуть обратно в тюбик. Единственный способ двигаться вперед, не портя отношения между нами, — это разобраться в ситуации. Возможно, это была просто давняя привязанность к воспоминаниям о нем. Возможно, он не чувствовал того же. Но единственный способ узнать наверняка — это спросить.

Номер два: Джейс был раздражительным, избалованным ребенком. Он также, более чем вероятно, наврал, что трахнул фанатку прошлой ночью, исключительно чтобы заставить меня ревновать. Зрело? Боже, нет. Но намного лучше, чем то, что он на самом деле трахнул случайную девушку после нашего быстрого секса в лифте.

Несмотря на куда более зрелые советы доктора Кэндис, я решила, что у меня есть несколько вариантов, как разобраться с этой проблемой. И я достаточно хорошо себя знала, чтобы понимать — вряд ли выберу самый правильный путь. Низкий путь куда приятнее.

Номер три: мне нужно было прояснить ситуацию с Грейсоном. Прямо сейчас мы просто висели в подвешенном состоянии, постоянно напряженные и избегающие друг друга, но так не могло продолжаться. Это уже повлияло на их музыку, и в конце концов, как указала доктор Кэндис, большая часть меня знала, что он не так виноват, как я изначально предполагала. Если бы я действительно верила, что он убил моих родителей и пытался убить меня, меня бы уже здесь не было. Я бы не путешествовала с ним, не останавливалась в одних отелях, не посещала его концерты. Я бы сидела в полицейском участке, давала показания и требовала справедливости.

Кроме того, я уже успела влюбиться в этого большого, сварливого ублюдка. Вот почему все это ударило по мне так чертовски сильно, и я действительно боролась с большими дозами вины за то, что так по-разному разделила свое сердце.

Ретт вернулся как раз вовремя, когда мой сеанс закончился, но когда я собралась выйти из комнаты, чтобы оставить его наедине, он схватил меня за руку.

— Останешься? — спросил он сдавленным голосом. На его лбу выступили капельки пота, и крошечная дрожь сотрясала его пальцы там, где он сжимал мои. Его глаза были огромными и круглыми, умоляющими. — Пожалуйста, Торн? Я хочу, чтобы ты знала обо всех моих повреждениях, но я не хочу рассказывать эту историю дважды.

Потрясенная, я кивнула и снова опустилась на кровать. Я бы осталась, предложив поддержку, но я хотела слиться с фоном, чтобы не отвлекать его от доктора Кэндис. Ретт одарил меня облегченной, благодарной улыбкой, затем занял мое место перед компьютером и веб-камерой.

После представления я наблюдала, как Ретт медленно расслабляется. От доктора Кэндис исходила успокаивающая энергия, даже во время видеозвонка, и Ретт отвечал ей в сто раз быстрее, чем я. С другой стороны, никто непринуждал его лечиться; он пришел сюда добровольно, потому что ему нужна была помощь.

Я восхищалась этим.

Некоторое время спустя, после того как доктор Кэндис мягко подтолкнула его к рассказу о себе, она перенаправила тему, чтобы задать вопрос, который не давал мне покоя.

— Не хочешь рассказать мне, Ретт, почему ты решился на этот сеанс? Как бы ни было приятно познакомиться с одним из мужчин, исцеливших сердце Билли, я подозреваю, что у тебя на уме нечто большее.

Ретт бросил взгляд в мою сторону, и я ободряюще улыбнулась в ответ. — Да. С тех пор, как Билли начала эти сеансы с тобой, это навело меня на мысль, что, возможно, мне следует разобраться с некоторыми своими... травмами. — Он глубоко вздохнул и выдохнул с тяжелым вздохом. — Я думаю… меня сейчас беспокоит то, что, возможно, я веду себя с ней слишком требовательно и собственнически, хотя знаю, что это несправедливо по отношению к другим парням.

У меня отвисла челюсть, но я прикусила язык, прежде чем выразить свой протест. Это был его сеанс; я была здесь просто для поддержки. Не более того. Так что мне нужно было держать свое мнение при себе, пока он не закончит с доктором Кэндис. Тогда я выскажу ему все, что я думаю о его беспокойстве.

— Билли, милая, я знаю, что ты там, и я ценю, что ты хранишь тишину, — сказала она через динамик ноутбука, и мои щеки вспыхнули. Она знала, как трудно мне было прикусить язык. Несколькими мягкими, открытыми вопросами она побудила Ретта рассказать свою историю.

Даже услышав его первое предложение, я знала, что мне будет больно его просто слышать. А потом, когда я подумала о невинном ребенке Ретте, живущем такой жизнью, это опустошило меня.

— Мой дедушка — Джеремайя Таунсенд.

Холодок пробежал у меня по спине. Я знала это гребаное имя. Это имя известно большей части Америки. Дедушка Ретта был лидером культа, печально известным несколькими чудовищными преступлениями, за которые его волшебным образом оправдывали снова и снова. Я никогда не встречала его — слава богу, черт возьми, — но даже увидев его в новостях, у меня не возникло сомнений: Джеремайя Таунсенд был воплощением зла. Что Ретт только подтвердил, продолжая.

— Я не знаю, насколько вы знакомы с сообществом Таунсендов, — пробормотал он, его внимание было сосредоточено скорее на экране ноутбука, чем на мне, — но это культ, слегка прикрытый выдуманной религией, основанной на антиутопическом фантастическом романе, который написал отец Джеремайи.

— Я в курсе, — ответила доктор Кэндис таким старательно спокойным голосом, что я невольно восхитилась ею. — Ты там вырос?

Ретт отрывисто кивнул. — Да. В его доме. Моя мать была одной из егоизбранных, с ней обращались как с любимым домашним животным и наказывали точно так же. Как собаку. — Он сделал паузу, его глаза быстро метнулись ко мне. — Она так чертовски старалась защитить меня, но это было похоже на то, как муравей пытается сопротивляться ботинку. Он… он — причина, по которой я плохо сплю.

— Он причинял тебе боль, — заявила доктор Кэндис. Это было наблюдение, а не вопрос.

Еще один резкий кивок Ретта. — Сначала он сосредоточился только на ней. Я просыпался и находил его прямо в постели рядом с нами… — Он осекся, издав сдавленный звук, и покачал головой, пытаясь отогнать воспоминание. — Когда я стал старше, я пытался ее защищать. Пытался отбиваться от него. А потом он сделал своей целью сломать меня… Такие мальчики, как я, те, кто сопротивлялся его промывке мозгов, не представляли для его церкви никакой ценности. Если нас нельзя было контролировать, заставить беспрекословно выполнять каждое его желание — каким бы больным и извращенным оно ни было.

Он помолчал, потянувшись за бутылкой воды, которую я ранее оставила рядом с компьютером. Я ничего не сказала, пока он делал глоток, как и доктор Кэндис.

— В конце концов, после всей той боли, я просто научился не спать. По крайней мере, не спать глубоко. Малейший звук будил меня, а когда живешь в доме еще с восемнадцатью людьми, недостатка в звуках не бывает. Так что я урывал по пять — десять минут тут и там — ровно столько, чтобы не сойти с ума. Ну… относительно. Зато это означало, что когдаон приходил за мной, я был готов к побоям.