Кабинет был обшит доской, некрашеной и потемневшей. На стене висела схема полей, на подоконнике стояли три банки с образцами зерна. На столе среди бумаг стоял гранёный стакан, и стакан этот был пустой и прижимал собой стопку накладных.

— Ты чего сидишь на крыльце? — спросил Гречко. — Ты жаловаться пришёл?

— Жаловаться мне не на что.

— А чего тогда? Тебе начёт списать? Не спишу. Не могу и не буду. У меня по станции таких, как ты, четверо, и всем спишешь — я сам сяду.

— Я не про начёт.

— А про что? — Он сел и сразу стал тяжелее. — Про уборку, что ли? Про уборку мне вчера председатель Кобылин два часа рассказывал. Он мне рассказал, что у него люди и что у меня машины, и что если машин не будет, то виноват буду я, а если хлеб останется в поле, то виноваты будем мы оба, но он — во вторую очередь. Ну?

Я положил на стол полторы страницы.

Гречко на бумагу не посмотрел.

— Ты кто такой, чтоб мне бумаги носить? — сказал он ровно, и это было хуже крика. — Ты тракторист. Ты сгорел двадцать первого. У меня к уборке двенадцать машин на ходу, у меня главный инженер в отпуске, у меня район каждый день звонит и спрашивает готовность, а я ему говорю двадцать восемь процентов и знаю, что вру, потому что там и двадцати нет. И тут приходишь ты и кладёшь мне на стол бумагу. Не разводи мне тут. Иди работай.

— Хорошо. — Я пошёл к двери.

— Стой, куда пошёл.

Я остановился в дверях.

— Бумагу свою забери.

— Не заберу.

— Это ещё почему?

— Потому что она вам нужна, а мне нет. Я в ней ничего не прошу.

И вышел.

Он позвал меня в четыре часа дня. За эти часы я успел передумать многое, и, скажу честно, среди передуманного была мысль, что бумагу он выбросил и что я потерял три ночи и последнее, что у меня оставалось от репутации. Мысль была разумная. Я и сейчас считаю, что она была разумная.

Полторы страницы лежали на столе, и на них были карандашные пометки. Значит, читал не один раз.

Гречко сидел, положив руки на стол,был он ещё не пьян, но уже близко к тому.

— Двадцать девять машин, — сказал он. — Ты их когда обошёл?

— За три дня, пока вы меня не принимали.

— Один ходил?

— Один, помощников мне не полагается.

— И под каждую лазил?

— Под двадцать две. Под семь не лазил, там и сверху видно.

Он помолчал.

— Тут у тебя написано, что девять машин можно поднять за неделю силами мастерской. Это как? У меня мастерская работает с семи до семи, и она не справляется.

— Она справляется. — Я подошёл к столу. — Она делает то, что ей дают в наряде. В наряде срочное. Срочное — это то, что сломалось сегодня. И выходит, что за весь год мастерская ни разу не занималась тем, что стоит с весны, потому что оно не срочное. Оно просто стоит.

Гречко смотрел на меня и молчал так долго, что я успел пожалеть о сказанном.

— Ну хорошо. Дальше.

— Дальше надо ремонтировать не машины целиком, а узлы — партиями. Не гонять одну машину от начала до конца, а снять со всех девяти одинаковые узлы и делать их подряд, партией. Человек, который восемь раз подряд перебирает один и тот же узел, на четвёртом начинает делать его вдвое быстрее и вдвое лучше. Тут не про старание. Тут про то, что руки запоминают.

— Это я знаю, — сказал Гречко. — Это фронтовая ремонтная база так работала.

— Значит, я вам ничего нового не сказал.

— Знаю. — Он вдруг стукнул ладонью по столу, и стакан подпрыгнул. — Знаю я, Ветлугин! Я это знал, когда ты ещё в школу ходил! А теперь скажи мне, кто это будет делать, когда у меня главный инженер в отпуске, механик один на две зоны, а бригадиры мне каждое утро приносят наряды, в которых всё расписано, и по этим нарядам с меня спрашивают в области. Мне что, наряды отменить?

— Не отменять. Три дня.

— Какие ещё три дня?

— Дайте мне три дня и девять машин из списка, — сказал я. — Наряды не трогаем, мастерская работает как работала. Я беру только тех, кто сегодня всё равно не занят: подсобных, прицепщиков, кто на больничном по лёгкой. И ещё кузнеца, на два часа в день.

— И что ты мне сделаешь за три дня?

— Три машины на ходу.

Он засмеялся, и смех вышел нехороший.

— Три машины.

— Три машины, — повторил я. — Если через три дня их не будет, я вам эту бумагу сам сожгу и больше не приду.

Гречко перестал смеяться и опустился на стул.

Я потом много раз видел, как этот человек принимает решения, и всякий раз это выглядело одинаково: он сперва тянул до последнего, потом искал, куда сесть, а сев — решал мгновенно и уже не переигрывал.

— Три дня, — сказал он. — Наряд не выпишу.

— И не надо, я на него и не рассчитывал.

— Людей своим приказом не дам. Захотят — пойдут, не захотят — твоё дело.

— Пусть сами решают.

— Со склада ничего не получишь.

— На склад я и не пойду.

— И вот что, Ветлугин. — Он посмотрел на меня в упор. — Ты мне это откуда всё принёс? Кто тебя научил про узлы и про то, что руки запоминают?

Вот он, тот самый вопрос. Я его ждал с первой страницы и приготовил три ответа, и все три были плохие.

— В армии, — сказал я. — Я в ремроте служил, в танковом. Там иначе нельзя было.

— В ремроте, — повторил Гречко.

Он смотрел на меня секунд десять — так же, как смотрел на мою руку с ключом Спиридон, и я в третий раз за неделю почувствовал под собой лёд.

— Ладно, — сказал он наконец. — В ремроте так в ремроте.

Он придвинул к себе стакан, подержал и отставил.

— Иди. Начнёшь завтра. И запомни, Ветлугин: сам заварил — сам расхлёбывай. Выйдет — поговорим. Не выйдет — я тебя даже ругать не стану, я просто забуду, что ты приходил.

Я вышел на крыльцо и постоял, привыкая к свету.

Двадцатое июля, четыре часа дня, до жатвы четырнадцать дней. Три дня мне дали, людей не дали, склад закрыли.

А вот право выбирать людей он мне отдал — и не заметил, что отдал.

Звать людей я пошёл в тот же вечер, потому что утром звать поздно: утром человек уже знает, чем занят.

Вечер был из тех июльских, когда пыль на дороге к ночи не остывает и еще теплая под ногой, комар идёт от речки кучей, а по всей деревне тянет разом парным молоком, кизячным дымом и разогретым за день тёсом. Где-то за огородами отбивали косу — три удара, пауза, три удара, — и по этому звуку в Кулигах узнавали время вернее, чем по репродуктору.

Первым был Мишка, и с ним вышло проще всего.

— Мишка, пойдёшь ко мне на три дня?

— Куда это на три дня?

— В мастерскую. Девять машин поднимать, начиная с завтрашнего утра.

— А наряд на это дело будет?

— Наряда не будет ни на это дело, ни на какое.

Мишка почесал за ухом, отчего самокрутка съехала и была водворена обратно.

— Дык это ж выходит, — соображал он вслух, — это ж выходит, я три дня работаю, а мне за них не пишут ничего. Ни трудодня, ни четвертинки трудодня. Так, что ли?

— Так и выходит.

— А зачем тогда?

Вопрос был хороший, и, между нами, единственный правильный вопрос из всех, какие мне задавали за ту неделю.

Честно ответить я на него не мог. Сказать «затем, что через две недели жатва и без этих машин колхозы останутся с хлебом в поле» — это была бы правда, но правда государственного размера, а такая правда действует на человека ровно до первого дождя. Мишке нужна была правда его размера.

— Затем, что ты у меня будешь на комбайне, — сказал я. — Не на подвозке, а на комбайне. Если, конечно, мы его поднимем.

Мишка перестал чесаться.

— На каком?

— На четвёртом. У него молотилка целая, у него только ходовая рассыпалась.

— Дык на четвёртом Сорокин сидит.

— Сорокин сидит на первом, потому что первый на ходу, — сказал я. — А четвёртый стоит с мая, и на нём никто не сидит. Мы его поднимем, и на нём сядешь ты, потому что ты его поднимал. Так у нас будет.