— Знакомо звучит.

— Разница есть, и существенная. Сейчас вы отвечаете за то, чего не решаете. А будете отвечать за то, что решили сами. Это, Егор Кузьмич, разные виды бессонницы, и вторая, говорят, легче.

Потом она пододвинула к себе счёты, и разговор перестал быть приятным.

— А теперь про деньги.

— Клавдия Никитична…

— Про деньги. — Она подвинула лист. — Вы механизатор МТС и получаете деньгами. За минувший год у вас вышло около четырёхсот шестидесяти в месяц, и это, между прочим, лучший заработок в Кулигах после почтальона, который получает меньше, но регулярно. Председатель колхоза денег не получает. Председатель колхоза получает трудодни.

Она щёлкнула костяшкой.

— В нашем колхозе на трудодень в пятьдесят втором вышло восемьсот граммов зерна и двадцать четыре копейки. В пятьдесят третьем будет меньше. Считайте сами, вы это умеете.

Я посчитал. Считать было недолго.

— Налог с двора двести семьдесят два рубля в год, — досчитала она за меня. — Сестре на училище сто пятьдесят. Мать на ферме, у неё трудодней много, а хлеба по ним третий год недодают. И теперь вы приходите домой и объясняете Прасковье Тимофеевне, что нашли способ получать вместо четырёхсот шестидесяти рублей — двадцать четыре копейки.

— Двадцать четыре копейки и восемьсот граммов.

— Не паясничайте. Вы прекрасно поняли.

Я и вправду понял. Понял я, впрочем, немного раньше — во дворе конторы второго числа, — и от того, что мне это сейчас разложили на бумаге, ничего не изменилось.

— А ещё есть вопрос, который вам задаст первый же грамотный человек в зале. Член ли вы артели.

— Я в «Пути Ильича» с рождения.

— Вы в нём с рождения были. А с сентября пятьдесят третьего вы постоянный работник МТС, и это записано в приказе, и по этому поводу в районе никто ничего толком не знает, потому что порядок новый и разъяснений к нему нет. — Она сложила руки. — Я вам скажу, как я это вижу. Артель — это общее собрание. Кого собрание считает своим, тот и свой. Значит, вопрос решается там же, где и всё остальное, и решать его будут те же люди.

— То есть надо, чтобы они меня считали своим.

— Егор Кузьмич. — Объясняла она мне теперь с тем терпением, с каким объясняют ребёнку, что зимой холодно. — Вам надо, чтобы две трети членов артели пришли на собрание и подняли руки. Не «считали своим». Пришли и подняли. Это, если вам угодно, тоже работа, и делается она не в райкоме.

Она посмотрела в окно.

— Начинайте с фермы. Там девять доярок и восемнадцать баб на подхвате, и все они члены артели, и все они ходят на собрания, потому что им деваться некуда. Мужиков в колхозе двадцать шесть человек. Женщин — сто с лишним.

Пятого февраля я пришёл на скотный двор.

Запах на голодной ферме другой, чем на сытой, и разницу эту слышно сразу: сытая пахнет силосом и молоком, а голодная — только навозом и мокрой соломой, и стоит в ней тишина, потому что голодная корова не мычит.

Крышу к тому дню разобрали до стропил, и двор стоял открытый, как вскрытая консервная банка, и стропила были в инее.

Дарья Гущина увидела меня и поставила подойник.

— Опять пришёл смотреть?

— Нет.

— А чего тогда?

— Разговаривать, — сказал я. — И начну с того, что кормов я не привезу. Ни в феврале, ни в марте. Взять их негде: фондов нет, а покупать не на что.

За спиной у Дарьи кто-то хмыкнул, и это был правильный звук. Так и надо встречать человека, который приходит на ферму в феврале с хорошими новостями.

— Ну, спасибо. Уважил.

— Второе. Лапка.

— Чего?

— Хвойная лапка. Еловая, сосновая. Её берут с ноября по март, летом в ней смолы много, а сейчас в самый раз. По кормовой силе она примерно как озимая солома.

Доярки молчали. Молчание было не то, на которое я рассчитывал.

— Это как та, что с крыши? — спросила одна, помоложе.

— Примерно как та, что с крыши.

— Так мы её и так едим.

— Едите, — согласился я. — Только крыша кончится через две недели, и после этого не будет ни крыши, ни лапки, потому что за лапкой надо ехать, пилить и возить, а этого никто не делает.

Тут я мог бы сказать красиво. Я даже слышал, как оно прозвучало бы.

Я сказал по-другому.

— Лес за Гарью, четыре версты. Ель молодая, лапка низкая, брать можно бабе с топором и подростку. Двое саней в день — это на всё поголовье примерно та же дача, что вы сейчас снимаете с крыши. Только крыша одна, а лес не кончится.

— И кто поедет? — спросила Дарья.

— Вы и поедете. Больше некому.

— А ты?

— А я договорюсь, чтобы за эти дни вам писали трудодни, и добьюсь, чтобы не по норме на кубометр дров, а по факту.

— Кто ж тебе разрешит?

— Никто. Поэтому я и иду в председатели.

Стало тихо совсем.

Тихо было секунд десять, и за эти секунды я успел прожить всё, что вообще может прожить человек, ляпнувший вслух то, что собирался готовить три недели.

— Ишь ты.

И вытерла руки о фартук, и посмотрела на меня без всякого воодушевления.

— А ты, Егор Кузьмич, из МТС-то уйдёшь? Совсем?

— Совсем.

— С четырёхсот рублей — на трудодень.

— На трудодень.

Она помолчала.

— Мой Санька в сентябре уехал. По оргнабору, на стройку. Пишет: мама, тут по графику и в баню водят. И правильно уехал, я его сама собирала. — Она подняла на меня глаза. — А ты, значит, наоборот.

— Наоборот.

— Тогда я тебе так скажу. — Дарья взяла подойник. — Ты человек, конечно, головастый, и порядок ты навёл, и на току теперь не воруют, спасибо. Только все головастые у нас отсюда уезжают. Приезжают, наводят порядок, а потом их берут в район, и мы опять одни с этой крышей.

— Я не уеду.

— Все так говорят. Ты сперва останься. Мы поглядим.

И пошла к своим коровам, и остальные пошли за ней, и никто ничего мне не пообещал.

А я стоял под открытыми стропилами и понимал одну вещь, до которой сам бы не додумался ни за какие три недели.

Я всё это время считал, что главное — решиться.

Оказалось, что решиться — это самое дешёвое, что я в тот февраль сделал.

Слух пошёл по Кулигам за одни сутки, и к утру седьмого февраля в деревне уже знали три вещи: что Ветлугин идёт в председатели, что его за это выгонят из МТС и что мать его об этом узнала последней.

Первое было верно, третье тоже, а второе оказалось неправдой, но это даже играло мне на руку.

Обход дворов я начал десятого.

Ходил я неправильно. Скромничать тут нечего, тут счёт: одиннадцать дворов за два дня, толку ноль.

Говорил я так. Хозяйство можно поднять. Учёт поставлю. Зимовку так вести нельзя.

Чистая правда. Меня выслушивали. Со мной соглашались. Я уходил ни с чем.

На третий день дошло. Со мной соглашались, как с уполномоченным. Чтобы кончил и ушёл.

Тогда я замолчал и стал спрашивать. Вопрос один и тот же.

— Что в хозяйстве надо сделать первым?

Ответов я получил пять, и все пять были разные.

Дарья Гущина ответила через полминуты. Не то, чего я ждал.

— Крышу.

— Крышу? Дарья Пахомовна, корма…

— Корма кончатся всё равно. Хоть с крышей, хоть без. А крыша — это чтоб не позориться. Ты пойди по деревне спроси, кому в глаза стыдно смотреть. Мне стыдно. Я в этом дворе двадцать второй год.

Конюх Пестов — тот самый, что летом выписывал мне справку в одних штанах и с косой, — сперва повёл меня к лошадям.

Двадцать восемь хомутов. Девять перетянуты проволокой, четыре подшиты голенищем.

— Вот с этого начинай. — Он поддел пальцем проволоку. — Тебе кажется, что мелочь. А у меня Гнедой третий год холку сбивает, и я его в зиму жалею, и потому вожу на нём меньше, чем можно. Помножь на девять хомутов.

Плотник Фёдор Кузьмин ответил вопросом.

— А ты за что платить будешь?

— За работу.

— Это я слышал. Ты мне скажи: за сделанное или за выход? Потому что нынче платят за выход. Я тебе сарай срублю за неделю, а Пашка тот же сарай будет рубить месяц, и напишут нам с ним одинаково, ему даже побольше, потому что он каждый день на глазах.