Второе. Сбруя. Девять хомутов на проволоке и четыре подшиты голенищем. Кожа есть в райпотребсоюзе по разнарядке, шорника нанимаем в Никольском, платим из фонда.

Третье. Ведомость выработки на стену в правлении, общая, по фамилиям, обновляется каждую субботу. Кто сколько заработал — видят все.

Четвёртое. Расценки. Платить будем за сделанное, а не за выход. Норму и расценку на каждую работу утверждаем правлением до начала работы, и меняем только собранием.

А теперь то, чего я не сделаю.

Я не привезу кормов до нового урожая. Их взять негде.

Я не рассчитаюсь с вами за пятьдесят третий год. Того, что не выдано, в амбаре нет, и взять его неоткуда.

И вот ещё что. На Гари весной полезут сорняки: при такой пахоте семена остаются в верхнем слое и всходят. Резать их надо лущильником, а лущильник в МТС один на одиннадцать колхозов. Значит, первый год Гарь будет грязная, и вы это увидите с дороги, и вам будет за неё стыдно перед соседями, как Пров Данилыч и сказал.

Тут я взял из-под стола два ведра.

— А теперь про то, зачем эта Гарь вообще нужна.

Ведра были обыкновенные, оцинкованные, и в каждом была вода.

— Двадцать четвёртого февраля я вырезал на Гари квадрат в аршин на аршин и выбрал из него весь снег до земли. И то же самое сделал на соседнем поле за оврагом, которое пахано по-старому. Снег растопил, воду слил. Вот эта — с Гари. Вот эта — с соседнего.

В первом ведре воды было по третью заклёпку. Во втором — чуть выше дна.

— Глубина снега на Гари сорок один сантиметр, на соседнем двадцать три. Держит стерня: она осталась стоять, снег в ней и сел. А под глубоким снегом земля меньше промерзает, и весной вода уйдёт в неё, а не в овраг.

Я поставил вёдра на пол.

— Я не говорю, что на Гари будет урожай. Я не знаю. Агроном тоже не знает, и он честно сказал, что не знает, и потребовал, чтобы я всё записывал. Я записываю с сентября: даты, глубину, погоду. В мае он приедет и посмотрит.

— А ведро-то зачем? — спросил кто-то от дверей.

— А затем, что это единственное, что я могу вам сейчас показать на деле, — сказал я. — Всё остальное — слова.

Голосовали в двадцать минут девятого.

Сперва правление. Семь человек. Списком.

Прошли семеро. Ветлугин. Рябова. Гущина. Пестов. Кузьмин. Мокеева.

Седьмым — Лыков.

Выдвинули с места. Я не возражал.

Потом председателя.

Встал Стожаров.

— Райком рекомендует товарища Сомова.

Прочёл ровно. Сел.

— Другие кандидатуры?

Встала Дарья Гущина. Назвала мою фамилию. Села.

Руки. Двое считают. Каждый свой ряд.

Тихо.

За Сомова — тридцать одна.

За Ветлугина — девяносто шесть.

Воздержались — четырнадцать.

Кобылин голосовал за Сомова. Поднял руку первым. Не опускал, пока считали.

Торжества не было, и я про это скажу подробно, потому что читал потом в книжках, как оно бывает: человека избирают, зал встаёт, кто-то в третьем ряду плачет, а свежеизбранный стоит у стола и не знает, куда девать руки.

Руки девать я и вправду не знал, тут в книжках не соврали. Всё остальное было устроено иначе, и устроено оно было так: в клубе к половине десятого вечера сделалось нечем дышать от махорки и мокрой овчины, лампа под потолком горела вполнакала, потому что движок на пилораме глушат в девять, сто сорок один человек четыре часа просидел на скамьях без спинок, и все они хотели теперь одного — домой, потому что завтра всем на работу, а девять из них встают в четыре утра доить.

И ещё они хотели, чтобы это поскорее кончилось, потому что за четыре часа при них сняли одного человека, поставили другого, прочли вслух четыре акта ревизии и посчитали, сколько каждому не додали за три года, — а такого рода вечер утомляет сильнее, чем работа, и всякий, кто сидел когда-нибудь в зале, где решается его собственная жизнь, знает, что после этого хочется лечь, а никак не праздновать.

Пестов объявил собрание закрытым, люди поднялись все сразу, и в узких дверях клуба, поставленного из дома раскулаченного Пахомова, немедленно образовалась пробка, в которой мне и предстояло провести следующие семь минут — самые полезные семь минут за всю мою тогдашнюю жизнь.

Кобылин прошёл мимо меня, и мы встретились взглядами, он остановился.

— Ну, Егор Кузьмич. — Он поправил шапку. — Теперь считай ты.

И вышел.

Стожаров сложил протокол и передал его учительнице, а мне сказал:

— Товарищ председатель. Копию протокола в райисполком отвезёте сами и тянуть с этим не будете. Печать принимайте по акту, с описью. Опись составьте сами и подпишите обе стороны. Вы привыкли сначала делать по-своему, а потом вспоминать как заведено. С сегодняшнего дня эта привычка вам обойдётся дороже.

Щёлкнул верхний замок портфеля.

— Поздравлять не буду. Я вас, честно говоря, жалею.

Ярцев ушёл раньше всех, ещё во время подсчёта, и я узнал об этом только на другой день.

У самых дверей меня взяла за рукав Марья Сазонова.

— Егор Кузьмич. Тонька у меня семилетку кончает. В педагогическое хочет, в область. Ей справка нужна.

Тридцать человек, стоявших в пробке, повернули головы.

Я стоял и понимал, что вот сейчас, вот в эту самую секунду, через полторы минуты после того, как за меня подняли девяносто шесть рук, начинается всё то, о чём меня спрашивала сестра.

— Марья Игнатьевна, — сказал я. — Справку выдаёт правление, а не председатель. Правление соберётся третьего числа. Приходите третьего.

— А ты — за?

Тридцать человек ждали ответа.

— Я скажу третьего, — сказал я. — При правлении и при всех.

Она посмотрела на меня и ничего не ответила, и по её лицу мне стало видно: услышала она не сказанное мною, а то, чего я не сказал.

В пробке у дверей стояли тридцать человек, и каждый из них держал в уме своего Тоньку — сына, дочь, племянника, — и каждый прикидывал, с чем к третьему числу пойдёт он сам и что ему за это будет; и я, стоя посреди этой пробки в собственном пальто, с чужой ещё печатью, которую мне даже не успели передать, отчётливо понял, что за четыре часа приобрёл не власть над хозяйством, а обязанность, глядя людям в глаза, отвечать на вопросы, ответов на которые у меня нет и в ближайшие годы не будет.

Последней из клуба выходила Клавдия Никитична. Она несла свои счёты и папку с четырьмя актами.

— Егор Кузьмич. Завтра в девять я вам открою сейф.

— Хорошо.

— Я вас предупреждаю заранее, — сказала она. — Вы там ничего хорошего не найдёте. Совсем ничего. Я четвёртый год туда заглядываю и всякий раз снова закрываю сейф.

Она поправила счёты подмышкой.

— И ещё. Спать вам сегодня надо. Завтра вы уже никому не сможете сказать «я не знал».

Домой мы шли с матерью через всё село, и мать за всю дорогу рта не раскрыла.

Только у калитки она остановилась и сказала:

— В рабочем-то я нарочно пошла. Чтоб видели, чья ты кровь.

И пошла в избу первой.

А я постоял ещё минуту у калитки.

Все они разошлись по домам и легли. Завтра они встанут в хозяйстве, где нет кормов, нет семян, нет сбруи и нет крыши.

Зато теперь у них есть председатель.

Первого марта пятьдесят четвёртого года, в девять часов утра, Клавдия Никитична Рябова открыла мне сейф колхоза «Путь Ильича», и с этого поворота ключа я перестал быть человеком, который что-то думает про сельское хозяйство, и сделался человеком, который за него отвечает.

Сейф был несгораемый, немецкой работы, с двустворчатой дверцей, чугунными петлями и облупленной зелёной краской, и стоял он в углу правления с двадцать девятого года, а откуда он в этом углу взялся, никто в деревне к пятьдесят четвёртому году уже толком не помнил, хотя версий имелось три, и все три были между собой решительно несовместимы: по одной его привезли из уездного казначейства, по другой он остался от волостного правления, а по третьей — и эту рассказывали охотнее прочих — его взяли из конторы того самого Пахомова, из дома которого потом сложили клуб.