— Так сходите.

— Сегодня не пойду. Сегодня погода. Погода, Егорша, бывает четыре дня в году, а сельсовет стоит круглый год.

Он был совершенно прав, и спорить с ним было нельзя. Я постоял, посмотрел, как он точит, и зашёл с другого конца.

— Никанор Ильич, а если с вас потом спросят, отчего у Ветлугиных корову свели?

— С меня-то? — удивился он. — С меня за корову не спросят. За корову с Мелёшина спросят.

— С Мелёшина спросят за недоимку. А за корову спросят с того, кто справку не дал вовремя. Справка-то ваша.

Никанор Ильич перестал точить.

Он посмотрел на меня внимательно и долго, и я в первый раз увидел, как человек в одних штанах на покосе делается должностным лицом: спина у него не выпрямилась и голос не переменился, а вот глаза стали другие.

— Ты, Ветлугин, где так научился? — спросил он.

— В армии. Там бумаг много.

— Ври больше. — Он воткнул косу в землю. — Ладно. Завтра к восьми приходи, дам справку. Только ты мне вот что скажи. Ты за мать хлопочешь или ты за себя?

— За корову.

Он крякнул и полез за кисетом, и это означало, что разговор кончился хорошо.

Домой мы вернулись в темноте. Темнота в июле устроена хитро: небо на севере ещё светлое, а под ногами уже не видать ничего, и последнюю версту идёшь по дороге на память. От земли поднималось тепло, накопленное за день, а от овражка тянуло сыростью и холодом, и эти два слоя мы прошли раз пять.

Мать выставила щи, села напротив и не ела. Нюрка ела и рассказывала — про справку, про Никанора Ильича в одних штанах, про то, что она лично считает такое поведение должностного лица неправильным, но в данных конкретных условиях допустимым.

— Ты помолчи, — сказала мать.

Нюрка помолчала секунд десять.

— Егор, — начала она снова, — а если перерасчёт сделают, то денег останется больше?

— Останется.

— А сколько?

— Не знаю пока.

— А хватит на училище?

Она это выговорила и сразу опустила глаза в миску, и я понял, что готовилась она к этому вопросу всю дорогу от покоса.

Мать поставила чашку.

— Какое училище.

— Медицинское, — ответила Нюрка в миску. — В области. Там принимают после семи классов. Я узнавала.

— А платить чем?

— Сто пятьдесят рублей в год. Я узнавала.

Про плату за учение я тогда услышал впервые и, признаться, обрадовался: сто пятьдесят рублей после сегодняшних трёхсот прозвучали почти как хорошая новость. Радовался я ровно до той секунды, пока не досчитал. Двор, у которого нет тридцати рублей на взнос по налогу, полутора сотен не найдёт никогда — ни в этом году, ни в будущем. И сумма тут вообще ни при чём. Не в сумме дело.

Дело было не только в деньгах. Уехать в область на учёбу — это ещё собрать бумаги, всё оформить, договориться дома. А зная Кобылина, я не сомневался: если он решит упереться, спокойной жизни не будет.

— Нюрка. Слушай сюда. Про училище — не сейчас и не с матерью. Про училище — со мной, и не раньше, чем я скажу. Но ты не бросай. Учи, что положено, и жди.

— Обещаешь, значит? — спросила она деловито…

Мать посмотрела на меня через стол.

— Обещаю, — сказал я.

Ночевать я лёг на полатях. За двое суток это оказалось первым местом, куда меня положили по-свойски, и спал я от этого плохо. Лежал, слушал, как за стеной вздыхает корова, ради которой сегодня бегали по двум концам района, и думал, что до жатвы двадцать дней.

А наутро, по дороге к сельсовету, я встретил у сельпо человека из района.

Он стоял в окружении баб и говорил громко, как говорят люди, которым надо сказать многое, а времени в обрез:

— Товарищи, задача сейчас одна: подготовка к уборке. Сроки жёсткие. По сводке на пятнадцатое июля готовность по вашему кусту двадцать восемь процентов. Двадцать восемь, товарищи!

— А чего это — двадцать восемь? — спросила баба Настя Мокеева.

— Это готовность.

— Дык это чего, три комбайна?

— Это, гражданка, проценты.

— Ага, — сказала баба Настя. — А косить-то мы чем будем, процентами?

Мужики засмеялись, человек из района повысил голос и заговорил про ответственность, а я стоял в стороне и в первый раз за эти дни думал не про свою машину.

До МТС было четырнадцать вёрст, и выходить следовало сейчас же: назавтра приезжала комиссия.

Своя машина у меня была одна, а комбайнов не хватало шести. И даже если бы я собрал её к четвергу — а я бы её к четвергу не собрал, — это не изменило бы ровным счётом ничего.

Комиссия приехала в четверг, в половине одиннадцатого, и работала одиннадцать минут.

Я засёк по ходикам в красном уголке, потому что мне было интересно. Приехало трое: участковый механик Бухалов в нарукавниках, Шумков с планшеткой и человек из района, фамилии которого я так и не узнал, — он всю дорогу держал портфель на весу и в мастерской ни разу его не поставил, видимо, из соображений чистоты.

Они вошли, постояли у ямы и оглядели разложенное.

— Разобрано, — отметил Бухалов.

— Разобрано, — согласился Шумков.

Человек из района переложил портфель из правой руки в левую, чем обозначил, что и он тоже находит машину разобранной. С этого движения комиссия перешла к основной своей работе, то есть к бумаге.

Без одного отступления дальнейшее непонятно, и я его сделаю.

Комиссия в те годы никогда не занималась тем, чем называлась. Она не выясняла, отчего сломалось: это долго, требует разборки и, главное, чревато выяснением. Комиссия удостоверяла, что сломано. Установить факт поломки — работа простая, приятная и совершенно безопасная: факт лежит перед тобой в разобранном виде и спорить не станет. А вот причина поломки — вещь беспокойная. У причины есть фамилия.

— Ветлугин, — сказал Бухалов, не поднимая головы от акта. — Ты присутствовал при выводе из строя?

— Я в кабине сидел, когда он застучал.

— Значит, присутствовал. Распишись вот тут, что с актом ознакомлен.

— Распишусь. Только я бы хотел добавить в акт.

Бухалов поднял голову. Человек из района чуть повернул портфель.

— Чего тебе добавить?

— По причине выхода из строя. — Я достал из кармана спичечный коробок и высыпал на ладонь то, что собрал в масле. — Вот это шло из поддона. Это баббит и сталь. А в рубашке стоит накипь и прогар по стыку, и он не свежий. Машина ходила с водой в масле не одну неделю.

Бухалов посмотрел на мою ладонь.

Смотрел он честно, секунд пять, и я даже успел понадеяться на сдвиг.

— Ты, Ветлугин, кто по должности? — спросил он наконец.

— Тракторист второй бригады.

— А дефектацию у нас кто производит?

— Главный инженер.

— Ну вот. — Он снова взялся за перо. — Инженер у нас в отпуске до августа. Как выйдет — пусть производит. А в акте написано: выведен из строя. Он выведен?

— Выведен, тут спорить не о чем.

— Ну и распишись, а остальное не твоего ума.

Я расписался.

Одиннадцать минут работы, три подписи, и человек из района так и не поставил портфель.

Уходя, он единственный раз ко мне обратился.

— Молодой человек, — сказал он с крыльца, — вы напрасно волнуетесь. Акт составлен правильно.

И он был совершенно прав. Акт был составлен правильно. В нём не имелось ни одной неверной буквы: двигатель действительно выведен из строя, я действительно при этом присутствовал, а причина в акте не значилась: графы для причины в нём не было.

Съёмник Спиридон принёс в тот же день, к вечеру.

В кузнице у него держался тот особый жар, который не от солнца и не от печки, а от горна: воздух над наковальней дрожит, и всё, что за ним, видно кривовато. Пахло окалиной и палёным рогом — Спиридон в тот день с утра подковывал.

Вошёл он не постучав, положил на верстак две лапы и обрезок трубы, а сверху — гайку с широким буртом, которую я не просил.

— Комиссия была?